Весть о смерти Иосифа Бродского достигла Венеции через сутки – 29 января. В это время старый друг поэта граф Джироламо Марчелло наблюдал из окна родового палаццо как горело здание театра La Fenice.

– Подробности этой истории я узнала сначала от нашего приятеля Питера, – вспоминает Татьяна Жаковская, – а потом прочитала в книжке «Город падающих ангелов» Джона Берендта…. Из этой же книжки узнала, что Бродский писал «Набережную Неисцелимых» во дворце графа Джироламо Марчелло – в минуте ходьбы от Ла Фениче.

«Венеция появляется в жизни Бродского гораздо раньше, чем он сам материализуется на ступенях венецианского вокзала Санта Лючия. В посвященном городу эссе поэт вспоминает различные мелочи, зародившие в нем интерес к городу».«Потом другой друг, еще здравствующий, принес растрепанный номер журнала «Лайф» с потрясающим цветным снимком Сан-Марко в снегу. Немного спустя девушка, за которой я ухаживал, подарила на день рождения набор открыток с рисунками сепией, сложенный гармошкой, который ее бабушка вывезла из дореволюционного медового месяца в Венеции, и я корпел над ними с лупой. Потом моя мать достала бог знает откуда квадратик дешевого гобелена, просто лоскут с вышитым Palazzo Ducale, прикрывший валик на моем диване – сократив тем самым историю Республики до моих габаритов. Запишите сюда же маленькую медную гондолу, которую отец купил в Китае», (Набережная Неисцелимых).

Правда, гондола оказалась обыкновенной китайской джонкой, которую привез отец поэта, военный фотокорреспондент Александр Бродский.
А друг, упоминаемый Бродским, – Евгений Рейн, в 1996 году он подробно опишет эпизод с журналом в стихах:
***
В Летнем саду над Карпиевым прудом в холодном мае
мы покуривали «Кэмел» с оборванным фильтром,
ничего не ведая, не понимая
из наплывающего в грядущем эфирном.
Я принес старый «Лайф» без последней страницы
с фотографиями Венеции под рождественским снегом,
и неведомая, что корень из минус единицы,
воплощалась Венеция зрительным эхом.
Глядя на Сан-Марко и Санта-Мария делла Салюта,
на крылатого льва, на аркаду «Флориана»
через изморозь, сырость и позолоту
в матовой сетке журнального дурмана,
сказал «никогда», ты сказал «отчего же?»,
и, возможно, Фортуна отметила знак вопроса.
Ибо «никогда» никуда негоже —
не дави на тормоз, крути колеса.
Поворачивался век, точно линкор в океане,
но сигнальщик на мостике еще не взмахнул флажками,
над двумя городами в лагуне, в стакане
поднимался уровень медленными глотками.
И пока покачивался дымок «Верблюда»
и желтел ампир, багровел Инженерный,
по грошам накапливалась валюта
и засчитывался срок ежедневный.
И журнал перелистанный отложив на скамейке,
отворяя калитку, судьбу и границу,
мы забыли, что нету рубля без копейки,
что мы видели все без последней страницы.

(Е. Рейн.)

Поэт и журналист А.Приймак пишет: «В 1972 году Бродский впервые посещает Венецию. Конечно же, на Рождество. Поэт прибыл в Венецию один. Единственной, кого он знал в городе, была графиня Мария Джузеппина Дориа де Дзулиани. Именно она выбрала пансион «Аккадемия», увековеченный в стихотворении «Лагуна».

Из воспоминаний графини: «Он хотел, чтобы я сняла ему палаццо! Не понимаю, откуда был такой размах у советского человека? Но найти для него палаццо было невозможно. Я сняла ему весьма трендовый тогда пансион, который совсем не пах мочой, как это упомянуто в книге».
Судя по всему, палаццо – идея фикс Бродского, зародившаяся еще задолго до того, как поездка в Венецию стала возможной. Если верить самому поэту, то все началось на 28-м году его жизни:«И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин», (Набережная Неисцелимых).

В январе он пишет стихотворение «Лагуна», первая попытка изобразить Венецию в стихах.

I

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион «Аккадемиа» вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.

II

И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.

III

Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.

IV

Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовье встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.

V

Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.

VI

Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне – ее одну.

VII

Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет «ратуй!»,
в плеске зеркал захлебнуться рад.

VIII

Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.

IX

Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, – и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.

X

Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре\’ и гоек,
и города, где стопа следа

XI

не оставляет – как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю –
не оставляет следов глубоких
на площадях, как «прощай» широких,
в улицах узких, как звук «люблю».

XII

Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.

XIII

Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то «никуда», задержаться в коем
мысли можно, зрачку – нельзя.

XIV

Там, за нигде, за его пределом
– черным, бесцветным, возможно, белым –
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.

В 1974 Бродский вновь возвращается в Венецию в декабре. 31-го числа он пишет «Хотя бесчувственному телу». Финальный фрагмент этого послания, несмотря на его шутливый тон, позже сыграет роль в спорах о том, где хоронить поэта:

…Хотя бесчувственному телу
равно повсюду истлевать,
лишенное родимой глины,
оно в аллювии долины
ломбардской гнить не прочь. Понеже
свой континент и черви те же.
Стравинский спит на Сан-Микеле,
сняв исторический берет…

К моменту написания «Набережной» Бродский побывал в Венеции 17 раз. На пресс-конференции в Финляндии (1995 год), на вопрос журналиста о появлении венецианских эссе, Бродский сказал: «Исходный импульс был простой. В Венеции существует организация, которая называется Консорцио Венеция Нуова. Она занимается предохранением Венеции от наводнений. Лет шесть-семь назад люди из этой организации попросили меня написать для них эссе о Венеции. Никаких ограничений, ни в смысле содержания, ни в смысле объема, мне поставлено не было. Единственное ограничение, которое существовало, – сроки: мне было отпущено два месяца. Они сказали, что заплатят деньги. Это и было импульсом. У меня было два месяца, я написал эту книжку. К сожалению, мне пришлось остановиться тогда, когда срок истек. Я бы с удовольствием писал её и по сей день».
В венецианском творчестве Бродского книга занимает промежуточное место – до неё были написаны «Лагуна» и «Венецианские строфы», после неё – «Посвящается Джироламо Марчелло», «Лидо», «С натуры»…

В 1995 году Бродский вновь в Венеции. 28-го июля он случайно сталкивается в ресторане с графиней де Дзулиани. Они не виделись 23 года, и это их последняя встреча.

«Субботним вечером 27 января 1996 года в Нью-Йорке Бродский готовился ехать в Саут-Хэдли и собрал в портфель рукописи и книги, чтобы назавтра взять с собой. В понедельник начинался весенний семестр. Пожелав жене спокойной ночи, Бродский сказал, что ему нужно ещё поработать, и поднялся к себе в кабинет. Утром, на полу в кабинете его и обнаружила жена. Бродский был полностью одет. На письменном столе рядом с очками лежала раскрытая книга – двуязычное издание греческих эпиграмм. Сердце, по мнению медиков, остановилось внезапно – инфаркт, поэт умер в ночь на 28 января 1996 года.

1 февраля в Епископальной приходской церкви Благодати в Бруклин Хайтс неподалеку от дома Бродского, прошло отпевание. На следующий день состоялось временное захоронение: тело в гробу, обитом металлом, поместили в склеп на кладбище при храме Св. Троицы на берегу Гудзона, где оно хранилось до 21 июня 1997 года.

В тот же день двадцать лет назад останки Иосифа Бродского были перевезены в Венецию и захоронены на кладбище Сан-Микеле.»
А надгробие сделал хороший знакомый Иосифа, художник Владимир Радунский. Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском: «Иосиф Бродский Joseph Brodsky 24 мая 1940 г. – 28 января 1996 г.»
Правда, на обратной стороне есть еще одна надпись по латыни – цитата из его любимого Проперция: Letum non omnia finit – со смертью все не кончается.

М. ГАР

«…Моя мама попала на концерт Вертинского в 1947 году, в послевоенном Кисловодске. Когда вся страна пела “Утро красит нежным светом” и “Вместо сердца пламенный мотор”, а молодежь донашивала лендлизовские ботинки, – на сцене был изысканный постаревший Пьеро, образ самой элегантности, звучало чуть утрированно грассирующее “р”, пленяли жесты выразительнейших на свете рук… Каждая песня – маленький спектакль о любви, какой не бывает, о женщинах, о которых можно только грезить, о странах, что живут лишь в мечтах…
Потрясение было настолько сильным, что девочка Жанна – будущая консерваторка с абсолютным музыкальным слухом – после того единственного концерта запомнила ВСЕ услышанные в тот вечер песни – от первого до последнего слова, от первой до последней ноты. И я в детстве засыпала под “Пани Ирену” и “Над розовым морем” вместо колыбельных…»

Разместив недавно этот пост в своей ленте на Фейсбуке, я не предполагала, какой всплеск взволнованных откликов он вызовет – откликов не только ФБ-френдов, но и незнакомых мне читателей. Впрочем, это, наверно, не удивительно: слишком манящее, заветное, «бананово-лимонно-сингапу…», – словом, слишком глубинной нежности имя вспыхнуло в этом маленьком тексте.
Вертинский!..

«…Мой отец тоже знал песни Вертинского, – то ли Александр Николаевич выступал в Ташкенте, то ли были пластинки? Скорее всего первое…»

«Наверняка первое: после возвращения в СССР Вертинского без передышки гоняли с концертами по окраинам, в глубинку, выкачивали через него деньги, при этом – глухое замалчивание на уровне официального признания».

«Да, выступал! Найду книжку одну, там его письма дочерям, и он делится своими впечатлениями от поездки в Среднюю Азию…»

«Я знаю эту книжку, у меня она есть, это его воспоминания…»

«И для моих родителей А.Н. Вертинский был кумиром. И я тоже в детстве засыпала под его песни. Это были граммофонные пластинки. У папы их было, по моим воспоминаниям, много. Видите, на этой моей детской фотографии – тот самый граммофон?..»

Очень эмоциональный, очень личностный диалог, к которому присоединялись все новые и новые комментаторы, – и в конце концов пришла мысль собрать то, что известно о ташкентских гастролях Вертинского. Не мог же он, изъездивший после возвращения в СССР всю необъятную страну, в военные годы выезжавший на фронт, выступавший на заводах и в госпиталях, не боявшийся отправляться зимой в турне по городам Сибири и Дальнего Востока – Хабаровск, Владивосток, Сахалин, Магадан, Чита, Иркутск! – спускавшийся под землю к шахтерам, чтобы петь там для них, – не мог же он, в самом деле, миновать наш прекрасный Ташкент!

…А она сердито мнет перчатки
И упреки сыплет то и знай.
Мол, примчался чуть ли не с Камчатки
И опять готов хоть на Дунай!..

Дескать, я семьи не уважаю
И теряю к дому интерес,
То на Сахалин я улетаю,
То в Ташкент с концертами «полез»!..

У Лидии Владимировны Вертинской были основания для упреков: семья видела Александра Николаевича очень мало. Тяжелым трудом и беспрерывными разъездами-гастролями по огромной стране обеспечивал он жене и своим обожаемым девочкам безбедное и благополучное существование. Причем находясь уже далеко не в том возрасте, когда мог написать о себе с отчаянной веселостью:

И легко мне с душою цыганской
Кочевать, никого не любя!..

…В первый раз Александр Николаевич приехал («полез»!) в Ташкент с концертами в марте 1948 года. О пребывании его здесь, о том, как принимали у нас маэстро, какой предстала ему впервые столица Узбекистана, свидетельствуют письма Вертинского к жене, включенные в книгу его воспоминаний «Дорогой длинною…».

Гостиница «Шарк», ныне не существующая.

Ташкент, 17 марта 1948 г.
«Я в отеле. В номере цветы… Шампанское. Яблоки… и чудесные гранаты, которых я никогда даже не видел, и изюм. Это они меня так встречают. Видно, что они старались…».

Ташкент, 20 марта 1948 г.
«Уже спел два концерта. Приняли меня они от души. Номер в гостинице большой и хотя холодный, но с водой. В день приезда на столе были цветы, фрукты и вино, – стараются.
Публика принимает не менее горячо.

Никакой весны нет. Миндаль отцвел месяц назад и потом весь вымерз от внезапных морозов, так что у них будет “миндальный голод”. Урюк тоже…

Я делаю вливания йода. Здесь чудный врач – проф. Федорович. У него в госпитале мне делают все.

…Узбекские артисты пришли все на концерт. Помнишь Халиму Насырову? Когда мы приехали, были на ее концерте в зале Чайковского? Вот она и оперные узбеки тоже. Театр тут построили новый, говорят – чудо архитектуры. Но я еще не видел…
На концертах моих все сливки узбекского общества – от председателя Сов. Министров начиная. Обещают угостить пловом где-то в горах. По-узбекски. Сидеть надо на полу…»

Колоритные картинки; подмечающий многое взгляд заинтересованного туриста… Случились в тот его приезд, как видим, и примечательные встречи и знакомства на узбекской земле. А потом, из Ташкента, – дальше, дальше: колесить по регионам необъятной страны с «Бразильским крейсером», «Маленькой балериной», «Желтым ангелом», «Лиловым негром», «Попугаем Флобером»… Песенки вопиюще неактуальные для советской действительности, но принимаемые публикой с полным восторгом, – не в пример, между прочим, песне «Он»: написанная как посвящение Сталину, она так и не прижилась в репертуаре Вертинского.

И снова – поездки, гастроли, концерты, несмолкаемые овации и… обиды. Все новые и новые.

«…Странно и неприятно знать, что за границей обо мне пишут, знают и помнят больше, чем на моей родине. До сих пор за границей моих пластинок выпускают около миллиона в год, а здесь из-под полы все еще продают меня на базарах “по блату” вместе с вульгарным кабацким певцом Лещенко…».

«…Обо мне не пишут и не говорят ни слова, как будто меня нет в стране. Газетчики и журналисты говорят “нет сигнала”. Вероятно, его и не будет. А между тем я есть! И очень “есть”! Меня любит народ! (Простите мне эту смелость.) 13 лет на меня нельзя достать билета! Все это мучает меня…»

Дискография Вертинского за рубежом – в Германии, Франции, Англии, Польше – при его жизни насчитывала миллионы экземпляров пластинок. В СССР же была сделана единственная прижизненная запись его песен на пластинку в 1944 году.

…Я знаю – даже кораблям
Необходима пристань,
Но не таким, как мы, – не нам,
Бродягам и артистам!..

…Снова Вертинский навестил Ташкент через восемь лет, осенью 1956 года.
Приехал человек, прошедший испытание замалчиванием, уже хорошо узнавший, помимо горечи эмиграции, и то, как несладка и репатриация, особенно в тоталитарной стране. Несмотря на огромную популярность Вертинского, концерты его в Москве и Ленинграде были редки. На радио его не приглашали, пластинок почти не выпускали, не было рецензий в газетах. «Официальная советская пресса к его творчеству относилась со сдержанной враждебностью. Вскоре после окончания войны была развернута кампания против лирических песен, якобы уводящих слушателей от задач социалистического строительства, во время которой напрямую о Вертинском не говорилось, но подразумевалось. Немногие пластинки с его песнями изымались из продажи и вычеркивались из каталогов. Ни одна его песня не звучала в эфире, газеты и журналы о триумфальных концертах Вертинского хранили молчание. Выдающегося певца как бы не существовало…»

И все-таки совсем «закрыть» Александра Вертинского как артиста власти не могли – слишком большие доходы приносили его концерты. Поэтому уже очень, очень немолодого человека «выжимали», гоняя по самым отдаленным окраинам империи, где даже теплый нужник был редчайшей редкостью.

«Пою в нетопленных сельских клубах, публика в зале – в шубах и тулупах, пар изо рта, а я на сцене – во фраке…».

«…Что я получаю за свои песенки? Холод номера и холод одиночества. Мне платят “продуктами из рефрижератора” – и свежезамороженной и потому безвкусной дрянью…».

«…Утверждают, что Вертинский – не искусство. А вот когда вашим внукам через пятьдесят лет за увлечение песенками Вертинского будут продолжать ставить двойки в гимназиях и школах, тогда вы поймете, что Вертинский – это искусство!..».

Он ждал рецензий на свои концерты, но пресса молчала. Из года в год. Не издавались ни его стихи, ни ноты музыкальных сочинений. Готовый к выпуску сериал пластинок с записью его песен отправили под пресс, а уже сделанный набор рукописи книги воспоминаний был рассыпан.

…Россия, Родина, страна родная!
Ужели мне навеки суждено
В твоих снегах брести изнемогая,
Бросая в снег ненужное зерно?..

Весь этот груз накопившихся обид и привез Александр Николаевич в пятьдесят шестом году в теплый восточный город, так щедро и радостно принимавший его несколько лет назад. И может быть, как раз эта атмосфера дружеского гостеприимства и искреннего почитания его таланта «расковала» великого артиста: именно в Ташкенте он позволил себе высказать откровенно все, что наболело. Об этом можно прочитать в воспоминаниях замечательного ташкентского журналиста Константина Мартирьевича Курносенкова. Его книга «Подвижники», о которой мне рассказала, и даже любезно прислала фотографии отдельных страниц, писательница Галина Альбертовна Долгая, посвящена замечательным людям, с которыми автор был лично знаком, встречался в жизни. Поэтому в каждом очерке чувствуется живое «присутствие» и личностное отношение автора к своим героям.

Вот как описывает К.М. Курносенков свою ташкентскую встречу с Александром Николаевичем Вертинским:

«…Дороги, то короткие, то длинные, то в стужу, то в знойное пекло. Артист разъезжает по стране. Дает двадцать четыре концерта в месяц, а ведь ему уже шел к концу шестой десяток.
Появляются объявления в газете “Правда Востока”, извещающие о предстоящих гастролях Вертинского в Ташкенте.
27 сентября, пятьдесят шестой год, четверг, вечер, – первое выступление Вертинского. Переполненный публикой концертный зал имени Свердлова. Люди стоят в проходах, сидят на приступках амфитеатра, теснятся на балконах.
Вертинский сам объявляет вещи, которые исполняет. Поет “В степи молдаванской”, “В синем и далеком океане”, “Чужие города”, “Темнеет дорога приморского сада”, “Мадам, уже падают листья”, “Танго “Магнолия”, “Над розовым морем вставала луна”, “Прощальный ужин”, “Доченьки”.
Поет два отделения. Зал, словно завороженный, внимал звукам дивных песен…

…Утихли рукоплескания и ликующие возгласы. Разошлись и разъехались зрители, капельдинеры унесли со сцены корзины и букеты цветов. Иду в артистическую комнату, где обычно проводят антракты дирижеры, солисты.
Александр Николаевич уже снял фрак, белоснежная сорочка облегала его изящную фигуру.
Мы обменялись приветствиями.
– Ташкентцы долго ждали вас, ваши концерты не раз переносились.
– Да, так, к сожалению, выходило. Я был занят на съемках фильма, а они не укладывались в намеченные сроки.
Излагаю просьбу Узбекского радио разрешить сделать запись одного из его ближайших концертов.
Александр Николаевич сосредоточенно смотрит на меня. Молчит, потом говорит:
– Меня радует ваше внимание, но почему Московское радио, сказать открыто, не допускает Вертинского к столичному микрофону? Пора подумать правительству о Вертинском!..
Я смущен. Что ответить? Говорю: не могу объяснить действий Московского радио. Мы же вас, почетного гостя нашего города, приглашаем к микрофону нашего республиканского радио…
И я услышал от него все, что накопилось у него за долгие годы. Его обиды имели основания. Ну а запись концерта тогда так и не состоялась…»

В тот свой приезд в столицу Узбекистана Вертинский успел встретиться с некоторыми деятелями культуры, в том числе с композитором Алексеем Федоровичем Козловским и его женой Галиной Лонгиновной, которым подарил вот эту свою знаменитую фотографию. На фото – сердечная надпись: «Галине и Алексею Козловским. Извиняясь за сей «фамильный» портрет (другого нет), я с радостью принимаю Вас в число моих настоящих (подчеркнуто) друзей, столь необходимых нам в этой ситуации. Александр Вертинский. Ташкент, 56 г.»…

Восемь концертов дал Александр Николаевич той осенью в Ташкенте… Последний раз ташкентцы слушали его в воскресенье 7 октября 1956 года.
Ему оставалось жить всего год.

«…Я ничего не скрываю от слушателя, пою так же, как пел бы для Господа Бога, – искренно, глубоко, правдиво…».

«…Человеку на закате суждено все разлюбить, чтобы душа его, освобожденная от всех земных привязанностей, предстала чистой, голой и свободной перед престолом Всевышнего…»

«…Как только мы добиваемся, наконец, ясности мысли, силы разума и что-то начинаем уметь и знать, знать и понимать, – нас приглашают на кладбище. Нас убирают как опасных свидетелей, которые слишком много знают…»

Полынью горчащие истины, выстраданные к закату жизни… Но среди них – триумфально, ликующе сбывшееся пророчество:
«Через пятьдесят лет вы поймете, что Вертинский – это искусство!»

В этом году исполнится шестьдесят лет, как великого артиста нет на земле. Но то, что Вертинский – это искусство, – ваши соотечественники, Александр Николаевич, поняли гораздо, гораздо раньше. Как понимаем мы и передадим нашим детям и внукам:
Вертинский – forever.
Вертинский – навсегда.

И сегодня в Ташкенте, как когда-то, звучат песни А.Н. Вертинского – в исполнении Георгия Дмитриева.

Лейла ШАХНАЗАРОВА.