Современный человек боится сильных чувств и ярких эмоций. Да что говорить: многие просто боятся жить, прячась в скорлупе привычных действий и стандартных фраз, общаясь с нейросетями и незнакомыми людьми в Интернете больше, чем с родными и близкими. Тем временем опера пытается пробудить нас от этой эмоциональной спячки, напомнить нам о том, что в каждом из нас живёт как доброе, так и дурное, что совесть порою спит, а пороки не дремлют.
Хочется вспомнить хрестоматийную фразу великого Бориса Александровича Покровского: “Будь я монархом или президентом, я запретил бы всё, кроме оперы, на три дня. Через три дня нация проснётся освежённой, умной, мудрой, богатой, сытой, весёлой… Я в это верю!”. Не рассуждая о том, сколько правды в словах знаменитого оперного режиссёра, обратим внимание на то, сколько в этой фразе веры в могущество оперного жанра, в его высокое предназначение. Поистине, опера — это опора высокой культуры.
Февраль в нашем Большом театре начался вполне по-пастернаковски: хотелось “достать чернил и плакать”, но при этом писать хотелось об опере Руджеро Леонкавалло “Паяцы”, а плакать (радостно!) оттого, что в Ташкенте по-прежнему можно увидеть и услышать то, что называется Искусством.
“Паяцы” (“Pagliacci”) впервые появились в репертуаре ГАБТа в далёком 1977-ом, а в 2022-ом году зрители увидели новую постановку этого удивительного произведения (веризм, утончённо облёкшийся в одежды подчёркнутой театральности): режиссёр-постановщик — Руслан Радикович Шерезданов, музыкальный руководитель и дирижёр — Народная артистка Каракалпакстана Аида Кенгесбаевна Абдуллаева, балетмейстер — Равшан Полатович Чарыев, хормейстеры — Народный артист Узбекистана Сулейман Нуруллаевич Шадманов и Наталья Георгиевна Куприянова, художник-постановщик — Даврон Раджабов, художник по костюмам — Лобар Палванова.
Спектакль начался с оркестрового вступления, во время которого зрители могли насладиться прекрасной хореографической миниатюрой: три арлекина и одна Коломбина совершенно филигранно, воздушно и эмоционально подготовили зал к развёртыванию основного действа. Сразу же хочется отметить работу Чарыева, его фирменный почерк: следование классической хореографической школе, глубокое прочтение либретто и вдумчивое погружение в историко-культурный контекст опуса. Последовавший затем Пролог, во время которого Тонио (Аминзода Жуманиязов) открыто обращается к публике со словами “In parte ei vuol riprendere le vecchie usanze” (“Отчасти он (автор) хочет возродить старые обычаи”), — это установочная ария, которая должна настроить публику должным образом. С одной стороны, внезапный выход Тонио на сцену из зрительного зала сразу же вызывает оживление среди присутствующих, с другой — подчёркивает сложный характер оперы Леонкавалло: театр вторгается в жизнь, а жизнь — в театр. И переход этот — одна сплошная условность. В наше время, когда виртуальное всё теснее переплетается с реальным (хотя что есть реальное?), такое перемещение весьма актуально, поскольку не столько дарит возможности, сколько сводит людей с ума. И, возможно, не хватает порою этих самых “le vecchie usanze” (старых обычаев, древних традиций) как способа взглянуть на себя и мир вокруг незамутнённым взглядом, “остранённо”, “классически ясно”. Режиссёр Руслан Шерезданов предложил именно такой вариант: “L’autore ha cercato invece pingervi Uno squarcio di vita” — “Автор желает вам рассказать о событиях подлинной жизни”. Рассказ о жизни — прямой и ясный, в духе подлинного веризма — оказывает на зрителя глубокое впечатление. Драма, разыгравшаяся в декорациях “маленькой Италии”, по степени эмоционального накала близка опере Сергея Васильевича Рахманинова “Алеко” (отметим, что премьера “Паяцев” прошла в 1892 году, а “Алеко” — в 1893): сильные женские характеры, трагическая страсть, да и Канио, убивший Недду, порой так напоминает убийцу Земфиры!
Гульнар Альджанова (Недда) раскрывала свой образ постепенно, что особенно сложно в рамках такой небольшой оперы, как “Паяцы”. Вообще, “компактность” оперы (длится она менее полутора часов) и неосложнённая сюжетная линия (вновь напрашиваются параллели с “Алеко”) — настоящее испытание для солистов, поскольку любая фальшь, любой промах будут смотреться выпукло, отчётливо. В арии “Qual fiamma avea nel guardo” (“Какой огонь пылал у него во взоре”) Альджанова продемонстрировала целую гамму противоречивых чувств и эмоций: страсть и страх, ностальгия и надежда, растерянность и радость. А в дуэте с Сильвио (Хислат Камилов) зрители увидели такую Недду, которая вне балаганных подмостков оказалась личностью гораздо более крупного масштаба, чем могли себе вообразить мужчины в её окружении: парадоксально, как образ Коломбины сковывает женскую натуру, но не так ли и в жизни: социальные роли, которые мы играем, часто не раскрывают нас, а делают нас заложниками ситуаций и лёгкой добычей для окружающих?..
Канио в исполнении Дамира Рахмонова — слепой ревнивец, в воспалённом воображении которого призраки измены постоянно витают вокруг: уже в первой сцене он предупреждает: “Un tal gioco, credetemi, È meglio non giocarlo con me, miei cari” — “Лучше не шутить со мной такие шутки, мои дорогие”. Любит ли Канио Недду или любит себя в ней (“Я тот глупец, что подобрал тебя, сиротку…”)? Продиктована ли его ревность боязнью потерять возлюбленную (“Я доверчиво верил больше, чем в Бога, в тебя!”) или неуверенностью в себе? Ответы могут быть разными, но не так ли и мы порой становимся паяцами, оглядывающимися на толпу вокруг и зависящими от неё? Также хочется отметить прекрасное исполнение Рахмоновым “Sperai, tanto il delirio” (“Я надеялся, ослеплённый безумием”). На наш взгляд, она прозвучала убедительнее хрестоматийной “Vesti la giubba” (“Пора надеть костюм”).
Аминзода Жуманиязов в партии Тонио был весьма органичен — не только вокально, но и драматически. Если вначале он — посредник между мирами (миром зрителей и миром сцены), то после он становится одержимым (любовью ли, похотью ли) персонажем, вырастая до трагических масштабов Квазимодо: убогий комедиант, отвергаемый красавицей Неддой, а к концу оперы его хохот, зловещий, торжествующий и неотвратимый, как судьба, звучит подобно раскатам грома, вселяющего ужас в сердца простодушных. Думается, что партия Тонио — одна из лучших в репертуаре Жуманиязова: чувствуется, что эта роль глубоко прочувствована исполнителем, оттого так красиво звучит каждая реплика (к примеру, зловещая “Credetela. Essa è pura! E aborre dal mentir quel labbro pio!” — “Поверьте мне, она чиста! Не могут лгать эти уста!”), так хорош каждый жест!
Особо нужно отметить роль хора, поскольку в опере Леонкавалло хоровые номера и сцены чрезвычайно красивы! Когда толпа (la folla) восклицает “Браво!” или “Остановись!”, смутно понимая, в какой момент спектакль переходит в жизнь, вспоминаются слова великого Стасова: “Публика - это все та же слепая, добродушная масса, которая не одарена особенным толком в своей любви и антипатии, которая поминутно принимает врага за друга и друга за врага, которая готова приходить в восторг от всяких вздоров и до глубины души, до радостной истерики готова потрясаться каждою неправдой, каждым преувеличением, каждою безвкусицей”. Толпа быстро забудет и Недду, и Сильвио, а Тонио и Пеппе продолжат свой путь, как в стихотворении Гийома Аполлинера “Комедианты”: “Вдоль садов бредёт их орда, удаляется в никуда…”
Хочется, чтобы в репертуаре нашего Большого театра всегда оставались такие жемчужины, как “Паяцы”, чтобы конкретно эта постановка не сходила со сцены ещё долгие годы, потому что опера — это не просто досуг, развлечение. Это важнее, чем кажется…
Алим Турсинбаев
