Дедушку своего по отцу, Султона Хакназара, родившегося в 1868 году, я не помню. По рассказам родителей, скончался он летом 1950 года, когда мне было двадцать дней. В те дни я лежал целыми днями во дворе, в люльке. Видимо, от долгого отсутствия мамы я постоянно плакал. Маме было не до меня: сначала три дня, а потом сорок дней, по четвергам и воскресеньям, она была занята с приходившими с соболезнованиями родными и близкими.
А очень добрую бабушку Малохат Туракулзода, родившуюся в 1885 году, я хорошо помню. По семейным преданиям, для дедушки она была женой во втором браке, поскольку его первая жена, Назокат, умерла в 24-летнем возрасте. Остались двое маленьких детей — Эшонкул и Миясар. Как повелось тогда, после полугодового траура родные сосватали ему двадцатилетнюю Малохат, старшую дочь из благородной семьи, где главой был Туракул. Представителей старшего и моего поколения из этой семьи, в частности ушедших из жизни Мардонкул-амака Туракулзода, его старшего сына Усмонкула-ака и младшего Умаркула, а также ныне здравствующего Болтакула-ака, я хорошо знаю. Как дед и отец, они достойные люди Самарканда, благочестивые, порядочные, душевно щедрые, хранящие верность добрым традициям, человеческому достоинству и памяти предков.
Бабушка не знала русского языка. По-узбекски, когда надо, разговаривала, хорошо понимала. По тону диктора радио или телевидения она осознавала, о чём они рассказывают: благую весть несут или о недобром вещают. Когда я раньше времени пришёл домой 12 апреля 1961 года, поскольку всех в школе отпустили домой, прервав занятия, бабушка не удивилась. Она встретила меня словами: что-то хорошее произошло в стране, у радио доброе настроение. Когда купили телевизор «Рекорд», она очень любила смотреть информационные программы: хорошо знала время начала этих программ, узбекские «Янгиликлар» и русские «Новости», впоследствии «Ахборот» от начала до конца смотрела, в особенности, когда их вела Галина Мельникова. Я однажды подшутил: концерт не смотрите, кино тем более, футбол ненавидите, а как новости с этой красавицей — вы раньше всех у телевизора! Услышав все мои эти слова, папа, отведя меня в сторону, сильно отругал: кино ей напоминает погибших братьев, поскольку все фильмы о войне или всегда показывают людей в форме. Футбол чересчур шумный, от него у неё голова болит, а концерты тем более. Что касается Галины Мельниковой, то однажды бабушка более чем серьёзно мне сказала, что «она говорит, я всё понимаю»!
На последних при ней студенческих каникулах я был дома в феврале 1977 года. Получилось так, что, сидя у тёплого сандала*, мы часто и подолгу общались. Она никак не могла понять, на кого же я учусь. В её представлении уважаемыми профессиями были учителя, врачи, председатель или бригадир колхоза, усто (мастер-строитель), водитель автомашины — и очень хорошо, если это легковой автомобиль. А экономист — совершенно непонятное дело. Слово вроде солидное, даже важное, а что за ним стоит — понять трудно. Для неё труд должен быть зримым, ощутимым, земным: чтобы человек либо сеял, либо строил, либо лечил, либо учил. Всё остальное казалось чем-то из другого, слишком отвлечённого мира.
Она, конечно, не спорила со мной, не отговаривала, но в её вопросах слышалось искреннее недоумение: кем же всё-таки будет мой внук, чем он будет заниматься в жизни, какую дорогу выбрал? И в этом недоумении не было ни упрёка, ни насмешки — только простая человеческая логика, выросшая из жизни, где цену человеку определяли не словами, а делом. Ей хотелось, чтобы всё было ясно и понятно. Вот учитель — он учит. Врач — лечит. Шофёр — возит на своей машине. Бригадир — людьми руководит, часто заботится о них. Усто — дом строит, окна, двери мастерит. А экономист — кто он такой, чем занят, какую пользу приносит? Я долго объяснял, старался растолковать. Но, думаю, мои слова не очень до неё доходили. Она слушала внимательно, кивала, однако по лицу было видно: до конца всё это ей так и не стало близким и понятным. Но, что удивительно, это не мешало ей переживать за меня и по-своему гордиться мной. Потому что для неё главным было не мудрёное название профессии, а то, каким человеком вырастет её внук.
На третий или четвёртый день после моего приезда она мне, сменив тему, неожиданно сказала, что «пожила достаточно долго, она больше всех в роду прожила и довольна своей жизнью». Стала перечислять сыновей, погибших на фронте в возрасте 22-25 лет, других родственников, умерших в 40, 50, 60 лет, мужа, ушедшего из жизни в 82 года. «Так что теперь надо честь знать, надо собираться на постоянное пристанище. Если я отойду, — продолжила она, — и тебе сообщат, приезжать не надо. Я уже твоему папе сказала, что, когда я уйду, надо меня моментально предать земле. В святом Ходже Ахраре, где издавна покоятся наши предки, моё место известно…». «С могильщиком и с его начальником я дважды разговаривала. Ты просто не успеешь», — подытожила она. Так что в ней удивительным образом соединились мудрость, терпение, достоинство и редкое чувство юмора с сарказмом, не характерное для женщин того периода.
Когда я учился в 9-10 классах, я обычно приходил в чайхану по приглашению своих одномахаллинцев. Просто так в чайхану я не выходил: папа категорически запрещал, говорил, что там сидят одни бездельники. Сам он тоже бывал там крайне редко. Когда мы вместе приходили в расположенный здесь магазин, ясное дело, без краткого общения с постоянными обитателями чайханы не обходилось.
Кто-нибудь из соседей по махалле звал меня, чтобы я от его имени написал заявление по вопросу, которое долго на местном уровне не решалось. Почему-то так складывалось, что написанные мною заявления, отредактированные учителями русского языка перед тем, как отправить их адресату, как правило, приносили результат. Хотя сейчас я это хорошо понимаю: тогда время было другое. За каждым заявлением чиновники видели конкретного человека. За каждым обращением была ответственность исполнителей, партийный контроль. Но у моих одномахаллинцев складывалось впечатление, что у сына Ахмеджана лёгкая рука, как и у его отца, деда. И то, что он напишет, потребует, обязательно решится. Но и подтверждающие результаты были перед их глазами. Например, после написанного в начале 1965 года мною заявления в Совет Министров СССР относительно автомобиля «Запорожец» для инвалида первой группы Великой Отечественной войны Рахмон-амака Юнусова, впоследствии вручённого ему в торжественной обстановке в Самаркандском облисполкоме перед очередной сессией областного совета, мой авторитет резко возрос. Меня на свадьбах стали усаживать за дастархан наряду со взрослыми, порой одаривать традиционными халатами, как близкого родственника. Тогда же, почти одновременно, пришли ответы из военного архива Министерства обороны в Подольске о найденных местах захоронения сыновей из трёх семей, павших в боях в Подмосковье, в Брестской и Курской областях, в том числе моего дяди. По этим документам родителям всех этих погибших были установлены пенсии по случаю потери кормильца, в том числе моей бабушке. Сначала — по погибшему в Брестской крепости Ахроркулу, потом — по погибшему в Курской области Асроркулу. Раньше по первичным данным Асроркул считался пропавшим без вести, а потом, после моих запросов от имени бабушки, его перевели в разряд погибших смертью храбрых.
И почти всегда в чайхане один из завсегдатаев, обычно самый старший, спрашивал меня:
— Как здоровье Оксакол-оны?
— Спасибо, хорошее.
— Ты передай ей наш поклон и всеобщее уважение.
— Хорошо, передам.
— А прошлые наши пожелания ты передавал?
— Передавал.
— А ты знаешь, почему она так долго живёт?
— Знаю.
И тогда этот аксакал снова, в который уже раз, с особым удовольствием принимался рассказывать одну и ту же историю.
Так вот по словам этого знатока истории нашего рода, дедушка знал русский язык на том уровне, чтобы общаться с чиновниками русской администрации и людьми торговли. Обычно он ездил на Нижегородскую или Казанскую торговые ярмарки. Туда он возил кожу, выделенные в своих артелях, порой прикупал в подобных производствах соседних регионов. Брал с собой понемногу, только для знакомых русских, татарских компаньонов, сухофрукты, зиғир ёғ (льняное масло), шелковые ткани ручной работы. У торговцев была своя специализация. Например, кожевенники никогда не лезли к торговцам каракуля, и наоборот. А торговцы хлопком — к сухофруктовщикам.
Обратно возвращался с тканями, металлическими изделиями, сахаром, обувью и прочими русскими фабричными товарами. Товары прибывали отдельно, грузовыми вагонами. А сам порой приезжал с очередной второй женой. В таких случаях освобождали для гостьи городской дом у Гур-Эмира. Основная жена, то есть моя бабушка, в это время всегда была начеку. Она потчевала гостью разными восточными вкусностями, показывала, как надо готовить то или иное самаркандское блюдо. Когда отходили ко сну, постоянно находилась в соседней комнате. Ночью или ранним утром, по первому зову деда, подавала молодожёнам тёплую воду и полотенца.
Через три-четыре месяца, а это чаще бывало весной, русская жена изъявляла желание уехать домой. Дед отвозил её в Ташкент, провожал до поезда, находил достойных попутчиц, обеспечивал всех их провизией. Так продолжалось каждый год, вплоть до 1914 года, когда началась Первая мировая война и поездки в Россию были ограничены для коренных жителей Туркестана.
Дед всегда был очень доволен основной супругой — матерью своих детей. Щедро одаривал её подарками. Совершая пять обязательных намазов в день, завершал молитву в её славу. Говорили, что именно из-за этого бабушке была дарована такая долгая жизнь. Она воспитала двух детей от покойной жены супруга, родила шестерых своих детей, двое из которых погибли на войне, и прожила почти век, сохранив память, терпение и силу духа.
А в 1937 году бабушка больше месяца провела у ворот ГПУ-НКВД на Некрасова, ожидая освобождения своего супруга.
Прожила она 92 года, пережив деда на 27 лет.
Да, ещё из моей детской памяти. К бабушке, бывало, приходили гости из разных близлежащих местностей Самарканда — из Ургута и Агалыка, Китаба и Тайлака, из Джамбая и Каттакургана. Это были особые гости: люди, управлявшие артелями моего деда по обработке кожевенного сырья. А таких артелей у него было несколько, в разных частях Самарканда и в пригороде.
Мужчины обычно оставались в айване, у дверей её комнаты, сидели на стульях или на топчане поблизости, чтобы было слышно бабушку, а женщины проходили внутрь, к её столу. Для меня, а иногда и для моих братьев и сестёр, это создавало некоторое неудобство: приходилось накрывать для гостей сразу два дастархана.
Все без исключения называли её «Оксакол-она». Если моего деда весь Самарканд звал Оксаколом, то она, естественно, была «Оксакол-она».
О чём именно они говорили, я теперь уже не помню. Припоминаю только, что бабушка всегда говорила по-таджикски, а гости — по-узбекски. Но понимали они друг друга хорошо, поскольку гости никогда ничего не переспрашивали и не уточняли. Все часто и с удовольствием смеялись, а мужской смех порой был слышен даже у соседей.
И что особенно удивительно: о своих российских кундошах (соперницах) бабушка вспоминала с каким-то особым упоением и неизменным смехом. Она была человеком редкого юмора. В её рассказах не было ни злобы, ни обиды. Всё пережитое она превращала в мудрость, в лёгкую усмешку, в удивительное умение смотреть на прошлое без ожесточения. Было заметно, что она относилась к своим соперницам без мелочной обиды, с юмором, с терпением и с тем внутренним достоинством, которого сейчас лишены некоторые наши дорогие во всех смыслах женщины.
Рахимжон СУЛТАНОВ
*сандали (танча) — традиционный низкий столик с углублением для горящего угля или дров под ним, накрытый ватным одеялом, предназначенный для обогрева ног и всего тела зимой.
Фото для иллюстрации
