Этот материал был написан мною ещё в 1992 году, в дни празднования 75-летия Ш.Р. Рашидова. Я писал всё это, скорее всего, как внутренний долг. Как знак признательности ему за моё возвращение в профессию, за тот поворот судьбы, который начался для меня именно с тех событий, о которых, естественно, он не знал. Именно о них речь пойдёт далее.
Это были слова, которые я хотел сказать лично ему. Не в официальном письме и не в форме очередного отчёта или юбилейной заметки. Просто сказать спокойно, по-человечески, без свидетелей. Но при его жизни сделать этого так и не удалось. Не потому, что не было возможности встретиться или поговорить: встречи были, разговоры были. Но всякий раз что-то удерживало меня от этого разговора именно в таком формате. Возможно, чувство меры. Возможно, понимание дистанции. А, возможно, то самое внутреннее ощущение, которое подсказывает, что некоторые слова должны быть сказаны не сразу.
Текст тогда был написан и отложен. Как оказалось не на день, не на год, а на десятилетия. За это время наша семья переехала из Москвы в Ташкент, да и трижды поменяла среду своего обитания. Я возвращался к нему часто, иногда мысленно, перечитывал, что-то уточнял, что-то дописывал, но так и не решался вынести его к читателю. Не из осторожности и не из боязни, сопровождавших нашу жизнь до 2016 года. Скорее, из нежелания торопить время. Эти заметки не терпели спешки. Они требовали определенной дистанции — временной и личной.
За прошедшие годы многое изменилось: оценки, интонации, контексты. Изменилось отношение к эпохе, к её действующим лицам, к предшествующим руководителям, к самим словам, которыми мы тогда говорили и писали. Изменился я и сам. Но странным образом, сам текст не устарел. Он остался тем же, каким был задуман изначально: попыткой честно зафиксировать момент событий, встреч, разговоров, интонацию, без приукрашивания и без заднего умысла.
Почему я решился опубликовать его именно сейчас? Наверное, потому что пришло то самое чувство завершённости, которого раньше не было. Сегодня этот текст можно читать не как апологию, или как оду… Скорее всего, как документ личной памяти, вписанный в большое время. Он больше не требует защиты и не нуждается в оправданиях.
И ещё. Я не ставил перед собой задачу пересмотреть написанное с позиций сегодняшнего дня, подправить оценки или подстроить интонацию под новые ожидания. Этот материал сохранён почти таким, каким он был задуман тогда. Со всеми своими паузами, сомнениями, недосказанностями. Но и с дополнениями, которые стали мне известны только теперь, по истечении пятидесяти лет. Мне показалось важным оставить его именно в той конструкции, как свидетельство не только о человеке и эпохе, но и о собственном пути в профессию, со всеми его зигзагами и поворотами.
Публикуя этот текст сегодня, я не пытаюсь сказать последнее слово. Я просто возвращаю его в обращение туда, где он, возможно, и должен был оказаться гораздо раньше. Всё остальное, уже на усмотрение читателя.
Первая Золотая медаль
Как известно, за время своей непростой сложной жизни Ш.Р. Рашидов был награждён десятью орденами Ленина, множеством других весомых наград, в том числе боевыми — за участие в Великой Отечественной войне, а также двумя высшими знаками отличия: Золотыми медалями «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда. Добавлю также, что он также был удостоен звания лауреата Ленинской премии за большой вклад в освоение золоторудных месторождений Мурунтау. Правда, постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О присуждении Ленинских премий в области науки и техники» тогда шло по графе «Сов.секретно» и оно не было опубликовано в печати. По всей вероятности, до сих пор с этого документа не снят гриф секретности.
Мой сегодняшний документальный рассказ как раз посвящён обстоятельствам вручения Ш.Р. Рашидову двух Золотых медалей «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда первого апреля 1975 года, 06 января 1978 года, да и других торжественных событий, связанных лично с ним, происходивших в Кремле.
Указ о награждении первой Золотой медалью «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда Ш.Р. Рашидова был опубликован 30 декабря, накануне нового, 1975 года. Вместе с ним такой же награды был удостоен первый секретарь ЦК КП Украины В.В. Щербицкий. Поскольку в табели о рангах последний стоял значительно выше, являлся членом Политбюро ЦК КПСС, Указы о награждении и их фотографии во всех основных газетах, а также в журнале «Огонёк», были опубликованы именно в таком порядке: сначала украинский лидер, затем узбекский – кандидат в члены Политбюро.
Не менее важным для удостоенных было и то обстоятельство, что награждение состоялось в самый канун Нового года, а не накануне дня рождения, как это тогда было принято. Это стало признанием их весомых политических и трудовых заслуг со стороны партийного и государственного руководства СССР, что имело особое значение в преддверии XXV съезда КПСС. Именно в канун таких событий в КПСС, как правило, обострялась борьба между кланами и группировками внутри партии, всегда незаметная для нас, рядовых членов, но порой изнурительная для её основных игроков. Всё это нам стало известно намного позже.
Всё это случайность или закономерность?
Скажу откровенно: в то время я и помыслить не мог, что каким-то образом прикоснусь к вручениям Золотых медалей Ш.Р. Рашидову. Да и никаких предпосылок для этого не существовало. Поступая в 1974 году в Высшую школу профсоюзного движения ВЦСПС (далее ВШПД ВЦСПС), я как бы навсегда распрощался с журналистикой, и мыслей о возвращении в эту профессию у меня не было. Но, как говорится, ничего случайного в нашей жизни не бывает. Всё, что происходит с нами, с нашим участием и ради нас, имеет свою закономерность.
Тем не менее, по прежней привычке я продолжал следить за тем, когда же Шарафу Рашидовичу будет вручена первая «Золотая медаль»? Само собой разумеется, церемония должна была проходить в Кремле, как это не раз бывало ранее с лицами столь высокого ранга. Вручать награды, по сложившейся традиции, должен был сам Генсек партии Л.И. Брежнев.
Однако с конца 1974 года Леонид Ильич, как выяснилось, находился на лечении в Центральной клинической больнице (далее ЦКБ) для высших чинов партии и советского государства, расположенной на улице Грановского. Это недалеко от Кремля, всего 10 минут ходьбы. Разумеется, о болезни Генерального секретаря тогда ничего не сообщалось в средствах массовой информации. Знакомые из этой среды об этом не распространялись, да, возможно, и сами не знали. Наиболее точные сведения я получил лишь через пятьдесят лет, готовясь к написанию этой части воспоминаний. Большую помощь в этом мне оказал известный историк и писатель Фёдор Раззаков, по праву считающийся ведущим российским биографом Ш.Р. Рашидова.
Новый 1975 год Л.И. Брежнев встретил в этой же спецбольнице. Накануне ненадолго приезжал в ЦК, чтобы поздравить ближайших сотрудников с наступающим праздником. Затем в его семье произошло большое горе: 6 января в возрасте 89 лет скончалась его мать – Наталья Денисовна Брежнева. В день похорон, 8 января, Леонид Ильич, покинув больницу, от Дома учёных АН СССР, где проходила гражданская панихида, и до Новодевичьего кладбища, шёл пешком за катафалком с гробом – по традиции, без головного убора. Вечером того же дня он вновь был госпитализирован с высокой температурой в ту же больницу, где находился на лечении весь январь и более половины февраля 1975 года.
Разумеется, в такой ситуации не могло быть и речи об участии Генерального секретаря в каких-либо церемониальных наградных мероприятиях.
Прошёл январь, минул короткий февраль. 12 марта 1975 года газета «Правда» в среднеазиатском выпуске, на внутренней полосе, опубликовала краткое «Сообщение», в котором Ш.Р. Рашидов благодарил трудовые коллективы и отдельных граждан за поздравления и добрые пожелания в связи с награждением орденом Ленина и Золотой медалю «Серп и Молот», а также с присвоением высокого звания Героя Социалистического Труда.
Как мне впоследствии удалось выяснить во время пребывания в Киеве в 1980 году, в украинском выпуске «Правды» такое же «Сообщение» за подписью В. В. Щербицкого опубликовано было в тот же день, 12 марта, и на том же месте полосы. Обычно подобные сообщения от имени награждённых высоких представителей советского государства в газетах «Правда» и «Известия» публиковались на следующий день после вручения наград. На этом я и успокоился, решив, что пропустил саму церемонию, чего прежде никогда не случалось, если речь шла о Шарафе Рашидовиче Рашидове.
События и их развитие
В начале марта того же 1975 года в моей жизни произошло, на первый взгляд, неприметное событие, впоследствии способствовавшее изменению моей судьбы.
На трамвае «А» – московские старожилы называют его «Аннушкой» – я ехал от метро «Университет» в сторону метро «Кировская» (сейчас «Чистые пруды») в поисках хорошего зелёного чая. На конечной трамвайной остановке, на улице Кирова, находился знаменитый на весь Советский Союз дореволюционный магазин «Чай – Кофе».
Я тогда любил путешествовать по Москве именно на трамвае, хотя это занимало много времени. За час с небольшим можно было увидеть город сразу с нескольких ракурсов – и старинный, и новый, обновляющийся. Да и публика в трамвае собиралась какая-то спокойная, умиротворённая, а не дёрганая и вечно спешащая, как в метро. Я всегда садился по правую сторону по ходу движения, разглядывая людей, машины, очереди у дверей магазинов.
Вагоновожатая ещё до остановки объявляет:
– Пятницкая, 25. Радиокомитет.
Я с каким-то благоговением смотрю на монументальное жёлтое кирпичное десятиэтажное здание, построенное после войны. Здесь располагалось руководство Гостелерадио СССР, а также основные редакции советского радиовещания, в том числе редакция «Последних известий», по сути, это тот самый «Маяк», а также Иновещание.
Со всеми этими редакциями я был знаком заочно, как бы сейчас сказали, удаленно. Благодаря наставничеству Д.Н. Прототопова – собственного корреспондента Всесоюзного радио по Узбекистану с 30-х годов, я сотрудничал с союзным радиокомитетом с 1968 года, не прерывая творческих связей и в кашкадарьинский период моей жизни, вплоть до июля 1974 года.
Что значит «сотрудничал»? Когда находил интересную, привлекательную информацию, достойную для союзного звучания, приносил Д.Н. Прототопову на Хорезмскую 49. Через год Дмитрий Николаевич включил меня в московский список корреспондентов, и я стал самостоятельно диктовать эти короткие сообщения стенографисткам. Часто в тот же день, или на следующее утро эта информация звучала в эфире союзного радио. Да, как всегда, я отвлёкся.
Двери трамвая закрылись, и он тронулся. И в этот момент через стёкла окон трамвая, среди потока людей, ожидавших перехода улицы, по которой только что проехали, я отчётливо вижу Романа Григорьевича Меламеда – заведующего отделом Узбекского республиканского радио.
Я резко вскакиваю со своего места и, пробираясь к передним дверям, кричу во весь голос:
– Извините, я пропустил свою остановку! Откройте двери, пожалуйста!
Тут же раздались выкрики других пассажиров:
– Вожатая, остановитесь!
– Приезжий пропустил свою остановку!
В этих голосах было столько искренней заботы о совершенно незнакомом человеке, что мне стало неожиданно тепло. Тогда так было. Сейчас в Москве подобного участия не дождёшься.
Вожатая, не сказав ни слова, остановила вагон, даже немного сдала назад и открыла переднюю дверь.
Я выскочил и побежал. Куда ещё мог направиться Роман Григорьевич? Конечно же, в метро – на станцию «Новокузнецкая». По мелькнула и другая мысль: а вдруг он пошёл в сторону «Третьяковской»? Да нет, он внутри здания, шел к турникетам. Я громко окликнул:
– Роман Григорьевич! Роман Григорьевич!
У самого турникета, куда бросали пятикопеечные монеты за проезд, он наконец услышал, обернулся и узнал меня.
– Рахимжон, какими судьбами?! Я же тебя потерял! Что случилось? Ты что, в Москве? Пойдём в сторонку.
Мы отошли немного влево, а затем вообще вышли из метро.
Я предложил зайти в какую-нибудь столовую, но Роман Григорьевич отказался:
– Здесь всё только с пивом. Пойдём лучше в скверик.
В небольшом сквере между улицей Пятницкой и трамвайными путями мы на удивление быстро нашли свободную скамейку. Тёплая, солнечная, ранняя весенняя погода словно сама благоприятствовала разговору.
Оказывается, Р.Г. Меламед привёз и уже сдал всю программу «Дней Узбекской ССР на Всесоюзном радио». Тогда практиковались такие пропагандистские циклы, подготовленные гостелерадио союзных республик. Как помню, в них участие принимали все республики, за исключением прибалтийских.
Я коротко рассказал Роману Григорьевичу, что по рекомендации Узбекского совета профсоюзов поступил в ВШПД ВЦСПС, что учусь хорошо, одни пятёрки, но до сих пор не сдал математику – и это мой позор.
То ли всерьёз, то ли в шутку он сказал:
– Это всё потому, что ты перестал заниматься репортажами. Не пишешь, не участвуешь в передачах. Надо возобновить. Москва для этого отличную возможность даёт. Смотри, сколько здесь мероприятий, связанных с Узбекистаном, проходит! Иногда начальство направляет специальные группы, особенно телевидение. Но не всегда это удаётся. Надо браться за это дело. У тебя получится.
– Не знаю… Я теперь вроде бы сменил род деятельности. Учусь на экономиста. Если, конечно, не отчислят из-за математики.
– Не отчислят, если по остальным предметам пятёрки. Поверь моему опыту. И вообще, для журналиста необязательно заканчивать журфак. Экономический факультет даже лучше. Отличное базовое образование.
– Да ещё мой акцент…
– Акцент – не помеха, тем более для радио. Я тебе ещё в Ташкенте говорил, да и в Карши, кажется, повторял: на радио нет акцента. Специалисты утверждают, что любой акцент даже привлекает слушателя. Главное – как говорить и о чём. Плюс оперативность. А она у тебя есть. Я не раз в этом убеждался. Так что давай, работай.
– Вам легко сказать, Роман Григорьевич. Вот это самое здание – Пятницкая, 25. Только отсюда можно перегонять репортажи в Ташкент. А у меня нет ни пропуска, ни профессионального репортёрского магнитофона. Не буду же я писать интервью на бытовые магнитофоны?
– С магнитофонами беда по всему радио. Их просто нет. В год получают по две-три штуки, дают только старейшинам. Областные собкоры давят через секретарей обкомов — так что помочь никто не сможет. А что касается удостоверения, начинай работать. Дашь хорошие, оперативные репортажи – в Ташкенте оформим удостоверение, — пообещал Р.Г. Меламед.
Мы вместе спустились в метро «Третьяковская». Роман Григорьевич поехал на «Профсоюзную», где приезжих из республик размещали в Доме Гостелерадио на улице Вавилова, 79. А я направился к себе – на станцию «Проспект Вернадского», на улицу Лобачевского, 88, где у меня было койко-место в хорошем студенческом общежитии. О своей сегодняшней цели, магазине «Чай – Кофе» я благополучно забыл.
Всю дорогу прокручивал в голове предложения Р.Г. Меламеда. Это казалось слишком заманчивым, но трудно осуществимым. Прежде всего по организационным и техническим причинам. А также у меня был статус «студента с хвостом», не позволяющее отвлекаться от учебного процесса. Да и взять профессиональную технику для полноценной работы было не у кого.
Но разговор с Романом Меламедом я не забывал.
Как-то раз я спустился в подвал учебного корпуса ВШПД, где находилась лаборатория технических средств обучения.
– Нет, у нас все магнитофоны стационарные, – пояснила лаборантка Марина. – Они вмонтированы в столы, тяжёлые. Таскать их невозможно.
– А когда-нибудь получите носимые, маленькие?
Она начала перебирать папки и журналы учёта материальных средств.
– Нет, фондов на них никогда не было. И мы их и не запрашивали. А какой завод их выпускает?
– Не знаю, – честно ответил я.
– Я тоже не знаю.
– А как узнать?
– Принесите паспорт хотя бы одного изделия – дальше разберёмся.
Где найти этот паспорт? Кто его видел? Где вообще выпускают эти репортёрские магнитофоны?
Я об этом тогда ничего не знал и затруднялся с ответом.
Одно добро приносит другое благо
Время шло, вместе с ним шла и студенческая жизнь. Где-то в конце марта меня позвала к себе директор учебной библиотеки ВШПД Маргарита Дмитриевна Зарецкая. Она напомнила, что я обещал вместе с ней съездить в Библиотеку иностранной литературы и решить вопрос о возобновлении книгообмена между библиотеками.
Когда профшкола находилась на Солянке, с «Иностранкой» они были соседями, часто бывали друг у друга в гостях. К тому же обе территориально относились к одному, Ждановскому району Москвы. Встречались на партийных, профсоюзных, комсомольских собраниях и конференциях, вместе участвовали в избирательных кампаниях. Письмо от ректора на имя директора «Иностранки» было готово. Когда же поедем к ним?
— В любое время после занятий.
При мне Маргарита Дмитриевна позвонила в приёмную Л. А. Гвишиани, директора «Иностранки». Все знали, что Людмила Алексеевна — дочь председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина. Кроме того, она была супругой заместителя председателя Госкомитета Совмина СССР по науке и технике, профессора Дж.М. Гвишиани. Благодаря её положению библиотека процветала, не зная нужды ни в чём.
Маргарита Дмитриевна спросила секретаря, к кому можно обратиться по поводу возобновления связей с ВШПД ВЦСПС, добавив, что ректор ВШПД направляет письмо по этому вопросу вашему директору.
В точно назначенное время, 1 апреля 1975 года, в 15.00 мы были в библиотеке. Нас принял заместитель директора «Иностранки» по комплектованию основного фонда — солидный товарищ, доктор наук, социолог. Фамилию за давностью лет запамятовал.
В дружелюбной атмосфере мы обо всём поговорили и договорились: каждый квартал они будут давать нам список передаваемой литературы, мы выбираем нужное, своими силами забираем и увозим к себе. За списками буду приезжать я сам.
К слову, за три года я много раз бывал в «Иностранке», предварительно созвонившись с определённой сотрудницей. Мне выдавали длинные списки новых поступлений. Это были не только и не столько книги на иностранных языках, но и на русском, на языках народов СССР, много литературы на экономические, философские, исторические, общественно-политические темы, которые для нашего учебного процесса были крайне нужны.
Выйдя из библиотеки, я проводил Маргариту Дмитриевну до метро «Площадь Ногина» (сейчас «Китай-город»). Она уехала домой, куда-то в сторону ВДНХ. А я, немного подумав, сел в первый подошедший поезд, направлявшийся в сторону станции метро «Профсоюзная».
Но на следующей станции, «Третьяковской», какая-то неведомая сила буквально вытолкнула меня из вагона. Я вышел на улицу и, минуя старинную церковь, превращённую в склад, (сейчас это Храм «Воскресения» во 2-м Кадашевском переулке), пошёл в сторону Пятницкой. Там, за станцией метро «Новокузнецкая» (а это уже другая ветка), располагался Радиокомитет. Без всякой определённой цели вошёл в проходную, где за просторным холлом был милицейский пост по проверке документов заходящих/выходящих, справа – какие-то хозяйственные службы.
Одни выходили, другие входили. Мелькали знакомые лица, иногда появлявшиеся на экранах Центрального телевидения. Я понимал, что телецентр находится в Останкино. Видимо, основная «россыпь» телевизионных знаменитостей — там. Но и здесь известных людей хватало. Позже я узнал, что многие числились в штате радиовещания и иновещания, но по необходимости работали и на телевидении, которое тогда смотрела вся страна.
В какой-то момент кто-то взял меня за плечи и дёрнул. Я узнал Вадима Доброва из Иновещания. В 1970 – 72 годах он бывал в Ташкенте на Международном кинофестивале стран Азии и Африки (Латинская Америка присоединилась позже). Там мы и познакомились: я в чём-то помогал ему, знакомил с режиссерами, киноактёрами республик Средней Азии и Казахстана. Почему-то именно эта категория интересовала его больше всего, и это меня сильно импонировало.
— Вадимжон, помоги мне пройти внутрь. Я пришёл к Алексею, а он на звонки не отвечает. Но говорят, что он здесь.
Слева от холла было бюро пропусков, там же висели два настенных телефонных аппарата, с которых можно было связаться с редакциями и службами Радиокомитета. Всё выглядело правдоподобно, а кто такой мифический Алексей, Вадим даже не спросил.
— Подожди, Ася вынесет заявку.
Минут через десять в холле появилась длинная девица и назвала мою фамилию. В бюро пропусков выписали пропуск, и я вместе с ней поднялся на восьмой этаж. В одной из редакций иновещания Вадим и работал. Он сильно торопился на эфир, и, разговаривая на ходу, мы поднялись по широкой лестнице на десятый этаж.
— Тебе туда нельзя, — сказал Вадим, показав направо. — Жди меня здесь.
И ушёл, как сказал, «на эфир».
Я начал разглядывать пространство. По обе стороны много лифтов. Посередине лестница с большими металлическими панорамными окнами, такие же, как московских высотках. Напротив лестницы находилась длинная окрашенная стена. По привычке отметил, что на ней вполне могли бы висеть несколько репродукций известных художников — место позволяло. Однако стена оставалась пустой: ни картин, ни фотографий, ни даже формального украшения. Голая поверхность тянулась от пола до потолка, вдоль и поперёк. Я машинально подумал, что начальство здесь, вероятно, не появляется.
Справа надпись: «Технический этаж». Она привлекла меня. Я пошёл дальше. По обе стороны — массивные двойные деревянные двери. Тишина, которая редко бывает в коридорах учреждений и организаций.
Дошёл до конца коридора. На одной из дверей слева, крупными буквами было написано: «Посторонним вход воспрещён». Не стуча и не предупреждая, открыл дверь.
Внутри находились три женщины в возрасте. Одна стояла в верхней одежде и, судя по всему, собиралась уходить: взяла со стола сумку и попрощалась с двумя оставшимися.
— А вы откуда? — спросила та, что сидела слева и курила едкие папиросы.
— Из Ташкента.
Я не успел представиться, как зазвонил один из допотопных, бездисковых телефонов. Вообще, между двумя рабочими столами и на стене висело множество аппаратов разных видов и оттенков: многие без диска, некоторые похожие на военные, с ручками, которых надо было крутить.
Женщина подняла трубку и представилась:
— Антонова.
На другом конце отчётливо прозвучал женский голос:
— Что там сегодня в Кремле?
— Вручение.
— Кому, кто?
— Пока не знаю. Надо узнать?
— Да.
— Сейчас.
Антонова взяла трубку другого аппарата и спросила:
— Юр, что у вас сегодня?
— Вручение наград.
— Это понятно. Кому, что, когда, до скольких?
— Подгорный. Щербицкому, Рашидову. Вообще, их много. В 17.00 начинаем. До 19.00.
Эту информацию слышала и звонившая, и я.
— Мария Алексеевна, на 303-ю дадите на запись?
— Хорошо. Всё? Там они надолго. До 19.00, слышала?
— Да. Но нам вряд ли всё нужно. Дайте на всякий случай. Разберёмся по ходу дела.
И тут я начал соображать: это же вручение Золотой звезды Героя Шарафу Рашидовичу Рашидову. Вместе со Щербицким их награждали в один день. И вот сейчас, спустя более чем три месяца, церемония наконец-то, состоится.
Заканчивая разговор по телефонам, М.А. Антонова взглянула на меня:
— И какими судьбами вы приехали из моего любимого хлебного города Ташкента?
— Вот это вручение. Мне в запись, а также прямиком всё в Ташкент — то, что касается Рашидова.
Антонова, не задавая других вопросов, взяла один из телефонов и распорядилась:
— Кремль — на контрольную запись, в 105-ю.
Потом подняла другую трубку:
— На Ташкент, радиодом, ШВ, четырёхпроводку, со 105-го. Окончание скажу.
И обратилась ко мне:
— А в Ташкенте знают?
— Сейчас сообщу. С какого из них можно позвонить в Ташкент?
Антонова подняла трубку самого невзрачного, бездискового телефона цвета слоновой кости и сказала:
— Ксюша, у нас сегодня гость ташкентский, понимаешь, молодой, очень даже красивый. Соединяй его с ташкентским радиодомом, пусть поговорит с дежурными.
И передала мне потемневшую трубку.
Через несколько секунд раздался мужской голос:
— Ташкент, радиодом, слушаю.
Я поздоровался по-узбекски, представился. Дежурный инженер по смене, конечно, никогда не слышал ни моего имени, ни фамилию, но уточнять не стал. Я продолжил на узбекском языке, уже более твёрдо:
— Сейчас из Москвы, из Кремля будем передавать церемонию вручения Шарафу Рашидовичу ордена Ленина и Золотой медали Героя Социалистического Труда. Записывайте всё. На контрольную тоже. Теперь позовите мне дежурного по комитету.
— Может, сами ей позвоните? Она на втором этаже, в приёмной председателя.
— Где она сидит, я и так знаю. Я сейчас с вами разговариваю по спецсвязи. Нельзя такие вещи по открытой связи говорить, вы же понимаете.
— Хоп, хоп. Хорошо, хорошо.
В этот момент в трубке уже звучал ясный голос Н.В. Подгорного, тогдашнего председателя Президиума Верховного Совета СССР, произнесшего первые слова своего выступления.
— Так вы записываете Москву?
— Да, да. У нас аппарат всегда на приёме стоит.
Надо сказать, тогда разница времени между Ташкентом и Москвой была три часа. В Ташкенте как раз было восемь часов вечера. Конечно, все уже ушли домой, заранее записав на плёнку самый поздний выпуск «Последних известий».
К трубке подошла дежурная по комитету. С ней я говорил по-русски, поскольку на мой «Ассалому алайкум» она ответила по-русски. Конечно, мы никогда не видели друг друга. Я представился полностью: имя, отчество, фамилия. Когда она настойчиво потребовала объяснить, кто же я и откуда, сказал: «Из Москвы, из Кремля». Это вызвало ухмылку у М. А. Антоновой, которая слышала мой разговор. Тем не менее, думаю, эти слова привели ташкентскую дежурную в более рабочее состояние. Хотя чувствовалось, что она крайне недовольна: незнакомый человек командует ею, да ещё и с таким натиском.
Я попросил её взять лист бумаги и далее продиктовал:
1. В эфир дать только выступление Шарафа Рашидовича. Больше никого.
2. Выпуск обязательно сегодня, в удобное для вещания время, но непременно до 23.00 ташкентского времени, экстренным выпуском на узбекском и русском языках. На следующее утро — по расписанию выпусков «Последних известий». Далее — на усмотрение редакций.
Подводка для диктора:
Сегодня в Москве, в Кремле, председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный вручил высокие награды Родины группе партийных и государственных деятелей. Среди удостоенных ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда — кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Шараф Рашидович Рашидов.
В своём выступлении Шараф Рашидович Рашидов сказал:
(запись ____, хронометраж ___ мин. ___ сек.)
Организатор трансляции — Рахимжон Султанов.
Далее, по тогдашним правилам для внештатников, следовало продиктовать почтовый адрес автора. Но я сознательно этого не сделал. Не из скромности, упаси Боже, я никогда ею не страдал в профессии, а чтобы придать своим действиям определённую долю конспиративности.
— Теперь, — сказал я дежурной, — зовите редакторов узбекской и русской редакций. Пусть обеспечат выпуск.
— Они далеко живут.
— Я не знаю. Привезите их. Это указание большого начальства. Очень большого. Хотя бы председателю сообщите, зампредам. Моё дело — сообщить вам.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный вручает Золотую медаль «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда Ш.Р. Рашидову. Одновременно, в соответствии с Указом, были вручены орден Ленина, а также Грамота Президиума Верховного Совета СССР.
Помимо В.В. Щербицкого и Ш.Р. Рашидова награды получили, тоже первые Золотые медали «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда и ордена Ленина, секретарь ЦК КПСС по кадрам И.В. Капитонов (куратор назначения/освобождения кадров — очень важная фигура в партийно-государственном аппарате) и заместитель председателя Совета Министров СССР З.Н. Нуриев. Затем выступил В.В. Щербицкий, вслед за ним — Ш.Р. Рашидов. Всего 5 минут 40 секунд.
Когда стихли аплодисменты, я сказал М. А. Антоновой:
— Для Ташкента всё. Межгород можно отключить.
После этого в Кремле начали вручать награды космонавтам, академикам, представителям промышленности, сельского хозяйства, литературы и искусства, культуры. Я попросил продолжить запись фонограммы: вдруг будет кто-нибудь из Узбекистана?
На следующий день я просмотрел газеты «Правда», «Известия». Полполосы на второй странице было посвящено церемонии вручения госнаград в Кремле. Знакомых фамилий из нашей республики больше не было.
Когда, поблагодарив, я уже собирался уходить, М.А. Антонова спросила:
— А где заявка?
Конечно, я не знал и не представлял, что существует такое понятие, как «заявка». Но вида не подал и ответил:
— Будет завтра.
— Точно?
— Точно.
— Запишите наш городской телефон, он вам понадобится. Или вы уезжаете?
— Нет, не уезжаю. Теперь часто буду у вас.
— А что делать с контрольной записью?
— Пока оставляю здесь. В залог заявки.
Резонанс от кремлёвской трансляции
Что касается выступления Ш.Р. Рашидова при вручении награды, то оно действительно прозвучало по Республиканскому радио в тот же день, экстренным выпуском, в двадцать три часа первого апреля 1975 года. Лет через пять в Ташкенте многолетний заведующий отделом «Последних известий» республиканского радио В.И. Волосевич, человек, проработавший на радио в общей сложности 48 лет, настоящий труженик эфира, как бы между прочим, спросил:
— Это ты несколько лет назад вечером шороху навёл? С выступлением Рашидова из Москвы?
— Да, это был я.
— Такая суматоха была. Меня вместе с зампредом на одной машине сюда привезли — увезли домой, все были очень взбудоражены.
На мой удивлённый взгляд Владимир Иосифович усмехнулся:
— Мы этот материал тогда дали в эфир раньше Москвы. Чему очень гордились. На следующий день несколько раз повторили. Большое начальство интересовалось: кто это передал, кто такой Султанов, откуда он? Я знал тебя по Карши и никак в толк не мог взять, как каршинский внештатник попал в Москву? Не просто в Москву, а в Кремль! Кто-то даже предположил, что, может быть, сам Ш. Рашидов взял тебя с собой? Днём выпускающий редактор «Ахборота» с телевидения приехал к нам за копией фонограммы выступления. Они планировали дать его в эфир на фоне Кремля и портрета Ш.Р. Рашидова. Потом нам передали, что Ш. Рашидов ближе к трём часам дня позвонил председателю, поблагодарил за работу, но вместе с тем поручил прекратить давать его речь в эфир. Не знаю, почему?
Спустя несколько лет, при очередной встрече в Москве с Ш.Р. Рашидовым, в его служебной квартире в Плотниковом переулке, это в районе Арбата, за высоткой МИДа на Смоленке, я напомнил о первом апреле 1975 года, когда ему вручали первую Золотую медаль Героя. Был спокойный воскресный день, лето 1980 года. День располагал к обстоятельной, неформальной беседе. К тому времени Шараф Рашидович уже был дважды Героем, а я в официальном порядке имел статус собственного корреспондента Узбекского телевидения и радио в Москве.
Как бы с некоторым удивлением спросил его, почему он дал указание больше не давать в эфир нашего радиотелевидения выступление в Кремле при получении первой Золотой медали, в апреле 1975 года?
Шараф Рашидович… Он надолго замолчал. Затем медленно встал и направился к окну. Чтобы дойти до него, нужно было обойти большой письменный стол и пройти мимо меня. Я невольно поднялся со своего места, но он остановил меня жестом — спокойно, почти машинально, давая понять, что вставать не нужно. Подойдя к окну, он некоторое время стоял молча, глядя во двор. Там бушевал тополиный пух — обычная летняя московская картина: он лежал на земле, цеплялся за ветки, висел в воздухе, закручиваясь в плотные белёсые вихри. Эта беспокойная, почти навязчивая круговерть словно подчёркивала его молчание и ту внутреннюю паузу, в которую внезапно провалился наш разговор. В этот момент мне стало по-настоящему не по себе: я вдруг подумал, что зря задал этот вопрос именно сейчас, и вероятно, затронул болезненные, тяжёлые для него воспоминания какого-то времени, к которым лучше было бы не возвращаться.
— Знаете, о чём я тогда прежде всего думал? У нашего республиканского радио много слушателей в соседних республиках. Это юг Казахстана, в Киргизии Ош и Джалалабад, в Таджикистане почти вся республика, за исключением Памира, в Туркмении Чарджоу и Ташауз. Точно также и наше телевидение там смотрят. А первые секретари в них тоже достойные люди, мои друзья, мы часто общаемся, и показатели у них тоже хорошие. Мне перед ними было крайне неудобно, что я первым получил звание Героя. Вы знаете, Таджикскую компартию возглавляет мой друг и брат Джаббор Расулович. А ведь он намного старше меня, и в аппарате начал работать раньше. Мне просто неудобно было перед всеми ними.
В это время прозвенел один из четырех телефонных аппаратов правительственной связи, на этот раз АТС – 1. Тогда говорили что это для высшего командного состава партийного и государственного аппарата. Как это делал раньше в таких ситуациях, я быстро вышел и перешёл в другое помещение, в комнату для прикреплённых и обслуживающего персонала. С начальником Службы охраны Боисом Хамидовичем Иргашевым долго сидели, разговаривали о том, о сём, пили чай. Где-то через полчаса несколько раз подмигнул приглушенный спецзвонок с яркой красной лампой. Боис Хамидович проводил меня до кабинета и доложил о моём возвращении. Разговор возобновился. Шараф Рашидович продолжил:
— Если вам когда-нибудь доводилось видеть подобные указы в оригинале, вы, наверное, обращали внимание на одну деталь: в них, в самом правом верхнем углу, строго указано, где и в каком порядке эти документы подлежат опубликованию. Как правило, это «Ведомости Верховного Совета СССР», газеты «Правда», «Известия», а также местная печать соответствующей республики. Такой порядок установлен не случайно — он закреплён законами и соответствующими постановлениями. А у вас получилось так, что всё это оказалось опубликовано и дано в эфир, к тому же очень быстро, минуя установленную процедуру. Лично я не знаю и, насколько мне известно, в аппарате ЦК тоже никто этого не знал: кто вам это поручил, и каким образом вам удалось всё это так организовать?
Это часть скан-копии оригинала Указа от 30.12.1974 года, которая сейчас хранится в фондах Государственного архива Российской Федерации (Ф. Р. -7523, оп.116, д.39, л.130), а также в Международном общественном фонде имени Ш. Р. Рашидова в Ташкенте.
— Но нигде, ни в каких документах, в сносках к Указам не упоминается телевидение и радио, — объяснил я. Вообще не упоминается. А программа «Время» всегда даёт. Мой коллега из Киева Валерий Цвик тоже сделал репортаж о награждении товарища Щербицкого. Говорит, получил большое поощрение от своего руководства.
Ничего не сказав относительно Киева, Ш. Рашидов спросил меня:
— Программа «Время»? Чья она?
— Гостелерадио СССР.
— Это прежде всего, Центральное телевидение всего СССР. У него свой масштаб и свой круг полномочий. Нам не сравнится с ним никогда.
Моему удивлению не было предела. Я до сих пор думал, что тогда благое дело сделал. Оказывается, нарушил установленные государством правила. Но в словах Шарафа Рашидовича я не почувствовал ни злости, ни укора, ни тем более раздражения. Он говорил спокойно, ровно, почти наставнически, как человек, который не поучает, а делится опытом прожитых лет. В его интонации слышалась не претензия, а забота как раз обо мне – инициаторе той самовольщины, о самом порядке вещей, к которому он относился с особым, почти государственным трепетом.
Он словно хотел сказать: доброе намерение само по себе ещё не отменяет установленный порядок. Даже самое искреннее стремление сделать лучше должно укладываться в пределах установленных правил. Потому что именно эти рамки и удерживают систему от различных непредвиденностей. Не из формализма, не из боязни ответственности, а из уважения к государственному механизму, который он знал изнутри, досконально, пройдя в нём все ступени.
Я тогда впервые остро почувствовал, насколько тонка грань между инициативой и самовольством, между профессиональной смелостью и нарушением неписаных, но жёстко соблюдаемых норм. До той минуты мне казалось, что если дело сделано во благо, если оно искренне и своевременно, то оно не может быть неправильным. Оказалось, может. И не потому, что оно плохое, а потому, что в государстве даже добро должно идти по установленной колее.
Шараф Рашидович не требовал от меня объяснений и не ждал оправданий. Он лишь дал понять, что понимает мотивы и обстоятельства. Но вместе с тем напомнил о существовании той невидимой, но прочной сети установленных регламентов, в которой каждое звено имеет своё место. И если одно звено вырывается раньше времени, вся цепь начинает срываться.
В какой-то момент мне хотелось сказать, что в государстве немало старых законов и правил, принятых ещё во времена Сталина, а может быть, ещё раньше. Сейчас другое время. Ведь Вы сами в своих выступлениях часто требуете от нас проявлять инициативу, быть активными, самостоятельными.
Но я вовремя остановился. Что-то внутри удержало меня. Не хотелось выглядеть дерзким, необтёсанным выскочкой, человеком, который путает искренность с бесцеремонностью. Это было бы просто неуместно, проявлением неуважения к руководителю республики, который меня знает давно, ценит, даже при стечении большого количества публики всегда здоровается со мной за руку, расспрашивая при этом о здоровье моих родителей.
Этот разговор стал для меня важным уроком — тихим, негромким, но запоминающимся. Уроком ответственности за собственную инициативу и понимания того, что в большой сложившейся системе даже правильный поступок требует определенной формы. Именно тогда я окончательно осознал: в профессии журналиста, особенно работающего рядом с властью, важны не только скорость и смелость, инициативность, но и умение вовремя остановиться, свериться с правилами и понять, где заканчивается импровизация, а где начинается государственный порядок.
Подспудно я начал понимать, почему этот разговор состоялся только сейчас, по истечении пяти лет. За это время мы неоднократно встречались. Как в Москве, так и в Ташкенте. Но это были встречи вместе с другими людьми, на заранее определенную тематику. Если бы он хотел, достаточно было произнести одно слово – и меня нашли бы в любом месте и привели к нему без всяких объяснений. Но, как мне теперь понятно, он сознательно избегал такого шага. За его плечами был слишком большой политический опыт, чтобы не понимать последствий каждого, даже внешне безобидного, указания.
Ему же важно было избежать именно этого. Мне кажется, он ждал естественной встречи — такой, которая не оставляет следов административного вмешательства, не порождает догадок и не создаёт ненужного шума. Это была осторожность человека, много лет проработавшего в системе и прекрасно знавшего её инерцию, её энергию, её чувствительность к любым сигналам с любой стороны.
Вероятно, он понимал и другое: важные разговоры лучше вести тогда, когда они выглядят как частная беседа, а не как следствие повеления. В большой политике иногда куда безопаснее ничего не ускорять и позволить событиям сложиться естественным образом. Желательно, чтобы истина прозвучала тихо и не вызвала эха там, где его не должно быть вообще.
Н.В. Подгорный вместе с Ш.Р. Рашидовым после вручения наград.
Разумеется, я тут же спросил Шарафа Рашидовича и об Указе от 4 ноября 1977 года, о награждении его второй Золотой медалью. Когда мы прочитали этот документ в тогдашних газетах — и в центральных, и в республиканских, — то были крайне удивлены: в нём не было привычной строки о сооружении бронзового бюста на родине дважды Героя, как это всегда бывало в указах о подобных награждениях других известных персон. И в моей памяти подобное произошло впервые. В республике среди определенной категории обывателей это вызвало недоумение. Ведь всегда находятся люди, которые делают далеко идущие выводы даже из одной «пропущенной» строки.
Ещё раннее, будучи в Ташкенте, я спросил помощника первого секретаря ЦК Г.А. Крайнова: в чём дело и как это можно объяснить?
— Там всё в порядке. Мы получили оригинал Указа, где поручается соорудить бронзовый бюст на его родине.
— А почему в газетах об этом нет упоминания? — спросил я.
— Не знаю. Когда будет возможность, спроси сам у него.
Такая возможность появилась лишь через два с половиной года, летом 1980 года. Это был тот самый разговор, о котором я рассказал выше.
— Это тоже из того же ряда, что я вам только что сказал, — ответил тогда Шараф Рашидович. В Президиуме Верховного Совета СССР правильно поступили, что эту строку тогда не обнародовали в печати.
В качестве иллюстрации обнародованной Ш.Р. Рашидовым информации привожу скан-копию Указа от 4.11.1977 года, которая сейчас хранится в фондах Государственного архива Российской Федерации (Ф.Р.-7523, оп.116, д.434, л.214), а также в Международном общественном фонде имени Ш. Рашидова в Ташкенте.
(Сканкопия оригинала Указа, где указано: не подлежит опубликованию)
И, пожалуй, в этом месте стоит сказать несколько слов о скромности, которая бывает, но редко встречается у государственных деятелей такого масштаба. Я давно заметил, что скромность человека во власти обычно либо тщательно отрепетирована, либо выгодно «поставлена на публику». Но у Шарафа Рашидовича она была иной: не показной и не декоративной, а внутренней, почти естественной. Она жила не в словах, а в паузах, в тихом нежелании выделяться, в бережной осторожности не задеть чужое самолюбие. Он думал не только о том, как выглядит событие, но и о том, как оно отзовётся в сердцах тех, кто рядом, кто слышит, кто сравнивает. Он понимал простую вещь: высокий знак отличия, да, это радость, это оценка твоего труда. Но вместе с тем, это и испытание, потому что в большой политике иногда зависть звучит громче аплодисментов. И поэтому он предпочитал, чтобы «золотая звезда» светила тише, чем могла бы, лишь бы не слепить соседей и друзей, да и недругов.
Для полноты рассказа о награждениях Ш.Р. Рашидова скажу, что вручение второй Золотой медали я тоже освещал. Всё произошло буднично, без спешки. О дате вручения, а это было сразу после нового 1978 года, 5 января, я узнал накануне, в официальном порядке, от сотрудника отдела наград Президиума Верховного Совета СССР и от старшего редактора отдела координации программы «Время» (тогда никаких пресс-служб не существовало, нами занимались те, кто был под рукой у начальства). Трансляцию на Ташкент, как для телевидения, так и для радио, тоже заказал накануне. Дикторский текст в обе редакции передал ещё утром по телексу. Как говорят в таких случаях, всё было делом техники и опыта. Если бы наш разговор с Ш. Рашидовым летом 1980 года состоялся бы до вручения второй звезды, а это начало 1978 года, я бы за это дело вообще не взялся бы. А так, всё было как обыкновенный репортаж о мероприятии в Москве, состоявшемся с участием Узбекской ССР.
Написав всё это, я вспомнил ещё одно действие в ракурсе подобных событий с участием Ш.Р. Рашидова: В середине февраля 1981 года, накануне XXVI-го съезда КПСС, (а это был последний партийный съезд с участием как Л.И. Брежнева, так и Ш.Р. Рашидова) на общей встрече в Постпредстве Узбекистана, я проинформировал собравшихся о разговоре, состоявшемся в Гостелерадио СССР с участием более четырёхсот технических специалистов и телерадиожурналистов, аккредитованных для освещения партийного форума.
Здесь я озвучил установку председателя Гостелерадио СССР С.Г. Лапина, что «программа «Время» даёт начало и конец отчётного доклада в оригинале», то есть в живом выступлении Генсека Л.И. Брежнева, а «полностью доклад читают дикторы по мере их озвучивания в Кремлевском Дворце съездов. А делегатов съезда из республик, включая руководителей, нужно дать только «интересные выдержки из их выступлений, вызвавших одобрение делегатов. А полностью выступления своих делегатов могут дать республиканские телевидение и радио». А как это будет происходит на практике, в организационном плане, не было сказано. Ведь не все республики имели в Москве собственных корреспондентов, да и не все мои коллеги брались за такое чересчур хлопотное, неблагодарное дело.
— А есть какое-нибудь постановление или решение по этому поводу? — спросил Шараф Рашидович.
— Встреча с журналистами, аккредитованными на освещение съезда, прошла вчера. О каком-нибудь постановлении речи не было. Это был просто инструктаж, — ответил я.
Таким образом, мои намёки об организации трансляции на Ташкент предстоящего выступления руководителя Компартии Узбекистана на партийном форуме остались без ответа. Лишь накануне открытия съезда, 22 февраля, вечером меня по телефону нашёл его помощник Г.А. Крайнов и передал, что можно организовать, но только для одноразового показа. Как по телевидению, так и по радио. Отделу пропаганды ЦК КП Узбекистана поручено контролировать именно такой подход.
Как хорошо, что я заранее заказал трансляцию на Ташкент, как на телевидение, так и на радио. Это было сделано простым телефонным звонком к тому самому дежурному инженеру Центральной диспетчерской Московского радиодома на десятом этаже М.Антоновой.
Шараф Рашидович выступил на второй день работы съезда, на утреннем заседании, после выступлений первых секретарей ЦК КП Казахстана Д.А. Кунаева, Белоруссии — Т.Я. Киселева, председателя Совета Министров РСФСР М.С. Соломенцева, Ленинградского обкома КПСС Г.В. Романова. В отличие от предыдущих ораторов, Ш.Р. Рашидов уложился в регламент, говорил по делу, по существу обсуждения Отчетного доклада Генсека. Конечно, не без риторики и пафоса тех лет. И прямая трансляция на республику (одновременно в Останкино и на Пятницкой шла контрольная запись выступления для Гостелерадио Узбекистана) прошли хорошо, без каких-либо технических накладок, с хорошим качеством. Радио моментально, сразу дало в эфир, телевидение по окончании программы «Ахборот» на узбекском языке. Действительно, отправленные из Москвы аудиовидеоматериалы прозвучали только по одному разу. Да, любые указания тогда выполнялись неукоснительно.
Послесловие
Думаю, это тот самый случай, когда в нужное время человек оказывается в нужном месте. А может быть, и не просто оказывается, а как будто его туда ведёт какая-то необъяснимая сила, мягко подталкивая к очередному повороту судьбы.
Я не раз замечал: жизнь иногда работает как незримый диспетчер. Ты едешь по своим делам, думаешь о чём-то одном, а тебя вдруг «снимают с маршрута» и переводят на другую линию. Станция вроде бы та же, город тот же, люди вокруг привычные, но ты уже входишь в иной коридор времени, где одно случайное решение становится началом длинной цепочки событий. И если бы кто-нибудь тогда сказал мне, что тот шаг первого апреля 1975 года к проходной Радиокомитета на Пятницкой, 25 станет для меня первым шагом обратно в профессию, я бы, конечно, не поверил бы. Но жизнь, как известно, любит такие своеобразные кульбиты. Она их терпеливо пережидает — и делает по-своему.
А дальше начнётся то, что уже не раз случалось в моей судьбе: одно добро, одна неожиданная встреча, один сделанный вовремя телефонный звонок приносили другое начало — и вели туда, где должна продолжаться моя дальнейшая жизнь.
Возвращаясь к этому тексту сегодня, спустя десятилетия после его написания, я всё яснее понимаю: он был нужен не только как воспоминание, но и как точка внутреннего равновесия. Время расставило многое по своим местам, приглушило одни оценки и обнажило другие, но не отменило главного — человеческого измерения прожитого. Я сознательно не стал переписывать и «осовременивать» эти строки. Ведь память не нуждается в ретуши: она ценна именно своей прямотой. Пусть этот текст останется таким, каким он был задуман тогда и прочитан сегодня. Это был, я думаю, своеобразный тихий разговор через годы, в котором важнее не выводы, а интонация и стиль повествования.
Рахимжон СУЛТАНОВ
Фотографии из фонда Российского государственного архива кинофотофонодокументов и Международного общественного фонда имени Ш.Р. Рашидова в Ташкенте.
Автор фотографий неизвестен.
