Эта публикация выросла из моего разговора с Кириллом Альтманом, опубликованная накануне, на канале Alter Ego. Все про Узбекистан. Тогда, в формате интервью, я вспоминал не только события, но и людей, с которыми мне довелось быть рядом — от Шарафа Рашидова до Ислама Каримова, от Рафика Нишанова до Леонида Брежнева и первых президентов независимых республик. Теперь эти слова я оформляю как письменное свидетельство — не стенограмму, а простые размышления, где факт переплетается с памятью, а память с размышлением. К тому же, к моему стыду, в интервью были частые оговорки, искажающие смысл повествования, неточности, которых вообще не должно было быть. Сегодня я постараюсь в этих заметках исправить их.
История редко говорит с человеком шёпотом. Чаще она гремит, толкает локтем, оставляет шрамы в памяти. Но лишь спустя годы мы начинаем понимать, что были свидетелями поворотов, от которых зависели судьбы миллионов. В те мгновения всё казалось чередой рутинных заседаний, речей, встреч, разговоров больших в политическом смысле людей в коридорах власти. Только потом приходит осознание: ты стоял на изломе эпохи, и слова, услышанные в кулуаре, могут весить больше, чем постановления очередного съезда или пленума.
Я — журналист, и я был невольным свидетелем того, как в Узбекистане менялись люди и эпохи, как рушились авторитеты и возводились новые кумиры. Я помню и тех, кого сегодня вспоминают с осторожностью, и тех, кто был на виду, но оставался непонятным до сих пор.
Рафик Нишанов — «мост между эпохами»
Рафик Нишанов был человеком своего времени. Он оказался в центре политических событий, когда страна в социально-политическом плане развивалась спокойно. В нём удивительным образом сочетались партийная выправка и внутренняя мягкость. Он понимал, что его роль — временная, что его звезда горит не для того, чтобы заслонить солнце, а чтобы подсветить дорогу другим.
Я вспоминаю его взгляд — внимательный, но в то же время будто отстранённый. Это был не взгляд властителя, привыкшего решать чужие судьбы, а взгляд человека, который осознаёт свою миссию посредника. Он был как мост между двумя берегами: с одной стороны — эпоха Шарафа Рашидова, с другой – решение мировых проблем, когда за твоей спиной ядерная супердержава – Советский Союз. За кадрами интервью остались и те его рассказы, когда он, будучи послом СССР в Иорданском Хашимитском Королевстве, он обеспечивал, когда это было крайне необходимо, связь советского государства с Государством Израиль, с которым ещё не были установлены дипломатические отношения. Ведь как бывало — к исходу рабочего дня Р.Нишанов получал шифровку от Центра срочно найти возможность передать полномочным представителям Государства Израиль точку зрения Советского правительства по тем или иным проблемам, или передать очередную ноту по насущным проблемам ближневосточной политики. Несмотря на позднее время и существующую опасность, выезжал в соседний Израиль, естественно, по согласованию с той стороной, да и тайно от дипломатов других зарубежных стран, чтобы не сеять напряженность в их рядах. Эти встречи бывали и в самом Тель-Авиве или в Иерусалиме, чаще на границе, в придорожных кафе, в бедуинском облачении, или иных простеньких одеяниях. Возвращаясь в Амман, в посольскую резиденцию, не ложился спать, пока не отправлял шифровку о выполнении поручения и смысл ответа израильской стороны. Конечно, у советского МИДа были десятки возможностей связаться при необходимости со страной, с которой не было официальных отношений. Но почему-то иногда именно Р.Нишанову доверяли выполнение таких щепетильных миссий.
В манере Рафика Нишановича разговаривать с подчиненными не было лишней жёсткости, он старался объяснить, а не приказывать. Но и слабым он не был. Наоборот, Нишанов проявлял ту редкую твёрдость, которая выражается не в громких словах, а в способности выносить удары судьбы молча, с достоинством.
Ислам Каримов: первые шаги к власти
В интервью я не обошел вниманием и время, когда Ислам Каримов оказался у руля молодого независимого государства, оказавшись в центре внимания верховной власти. А ведь с первого раза, 8 июня 1989 года И.Каримов не прошел утверждение Политбюро. Е.Лигачев, главный кадровик ЦК, от которого зависело всё в этом вопросе, заявил, что «видите ли, в вашей анкете много спорных моментов, требуется перепроверок в соответствующих инстанциях». Когда И.Каримов почувствовал, что его положение становится зыбким, он стал проявлять свой характер, просительного тона не было, держался весьма уверенно. По версии публикации Фонда Ислама Каримова, «Михаил Сергеевич! Снимите мою кандидатуру. Я вижу, что не устраиваю кое-кого здесь». Его резкость не понравилась М.С. Горбачеву, и он его отпустил, поручив Е.Лигачеву, что надо найти другую кандидатуру. А Каримов в тот день вечером вернулся в Карши. Это было 8 июня 1989 года, в четверг, когда чтобы не случилось, всегда заседало Политбюро. Но в субботу 10 июня секретарю ЦК КПСС Г.П. Разумовскому на прием напросились народные депутаты СССР А.Мухтаров, С.Мамарасулов и Э.Юсупов. Встретившись с ним буквально через несколько минут после звонка, они настояли на кандидатуру И.Каримова, сказав, «что партийных кадров не осталось же в республике, многие в тюрьмах сидят, где же их взять?». Г.П. Разумовский всех их повёл к Е.Лигачеву, тот позвонил М.Горбачеву, и тот согласился с кандидатурой И.Каримова, которого два дня до этого сам же отверг. Разговор закончился тем, что тому же Г.П. Разумовскому было поручено на следующей неделе вылететь в Ташкент, и провести заседание пленума и всесторонне обсудив, избрать первого секретаря ЦК КП Узбекистана. Здесь я хочу исправить оговорку, которая прозвучала в интервью – Ислам Каримов стал первым секретарем не 24, а 23 июня 1989 года.
Таким образом, его избрание на пленуме первым секретарём ЦК напоминало шахматную партию: каждый ход был просчитан, но до конца никто не был уверен в результате. В кулуарах шли споры — кто станет преемником, кто сможет удержать баланс между Москвой и Ташкентом, кто сумеет навести порядок в разъехавшемся хозяйстве. Но все, ещё до голосования знали, что И.Каримова Москва всё-таки утвердила. Он был человеком этой же системы и в то же время умел производить впечатление самостоятельного игрока.
Я помню его с конца 70-х годов, когда он был зампредом Госплана. Помогал мне в хозяйственных вопросах корпункта Узбекского телевидения и радио в Москве, часто встречались, когда он приезжал в командировки в тогдашнюю столицу, в особенности, когда он был первым секретарем Кашкадарьинского обкома партии. И на каждой карьерной ступеньки он очень сильно менялся. Взгляд у него был тяжёлый, цепкий — словно он всегда искал в собеседнике слабое место. Каримов говорил сдержанно, но умел держать паузу так, что слова звучали весомее. Его манера поведения отличалась от многих партийных руководителей: в нём было меньше казённого пафоса и больше сухой энергии экономиста, привыкшего мыслить точными расчётами.
Когда состоялись выборы президента Узбекской ССР, а это сначала было на первой сессии Верховного Совета Узбекской ССР двенадцатого созыва 24 марта 1990 года, это уже был не просто чиновник, а человек, вокруг которого начали выстраивать миф. Атмосфера тех выборов напоминала постановку — все знали финал, но играли свои роли искренне. А.Каримов воспринимался как неизбежность: слишком много сил сошлось на том, чтобы именно он возглавил республику. И всё же в нём чувствовалась особая напряжённость. Он понимал, что идёт не по ровной дороге, а по канату, натянутому над пропастью. И эта осторожность, умноженная на внутреннюю решимость, и сделала его тем лидером, каким он вошёл в историю нашей страны.
Каримов умел подбирать людей по принципу личной преданности. Первую свою команду он собирал тщательно, как мастер по крупицам складывает мозаику. Но в этом выборе таилась и жестокая логика: тот, кто не оправдывал ожиданий или становился соперником, быстро оказывался за пределами его круга. Для него власть была не сценой для переговоров, а бойцовской ареной, где выживает сильнейший.
Шараф Рашидов: свет и тень
Говорить о Шарафе Рашидове трудно без двойного чувства. С одной стороны — он был символом своей эпохи, с другой — фигурой, вокруг которой десятилетиями копились легенды, мифы и обвинения. Для одних он — строитель, государственный муж, талантливый писатель. Для других — олицетворение системы, которая заигралась с цифрами и потеряла связь с реальностью. Но одно неоспоримо: он был личностью, и добрые дела его всегда будут в ярких страницах истории Узбекистана.
Я помню, как в республике воспринимали его уход. Это была не просто смерть руководителя — это было потрясение. Он уходил в момент, когда вопросы множились быстрее, чем ответы. Что успел сделать? Что не успел? Какие решения принимал сам, а какие — диктовала Москва? Эти вопросы остались без однозначного ответа, и, может быть, именно поэтому его фигура так до сих пор и тревожит память.
О Рашидове говорили и как о писателе. Его книги знали, цитировали, даже обсуждали. Но, возможно, мало кто всерьёз задумывался, что в его литературном творчестве он пытался сказать больше, чем позволяла официальная трибуна. В прозе он был человечнее, чем в докладах. Там слышался голос не только политика, но и человека, которому хотелось оставить след не в протоколах, а в душах читателей.
Невозможно обойти стороной и тему коррупции. Время было таким, что цифры, особенно по хлопку, требовали постоянного роста, а реальность не поспевала за планом. Начинался вечный разрыв между отчётами и действительностью. Легенды о «хлопковом деле» до сих пор будоражат воображение. Кто-то видит в этом преступление века, кто-то хорошо спланированной кампанией центра против слишком самостоятельной республики. Истина, как всегда, сложнее: были и перегибы, и злоупотребления, но была и объективная реальность, которую Москва видеть не хотела.
Последние годы Рашидова — это постоянная борьба. Борьба с требованиями Москвы, борьба с реальностью, которая не укладывалась в цифры отчётов, борьба с усталостью, которую не принято было показывать. Возможно, он и сам понимал, что силы на исходе, что он стал символом системы, которая трещит по швам. Но он оставался в седле до конца — и это, пожалуй, самая точная характеристика его характера.
Для меня же Рашидов остаётся фигурой трагической. Он оказался между двух миров: обязанностей перед союзным центром и ответственностью перед своей землёй. Эта двойная лояльность разрывала его изнутри. И всё же он оставался до конца в седле, пока сердце не остановилось во время рабочей поездки. Ведь он стал жертвой системы, которой он был предан до мозга костей, всем своим существом.
Смерть Шарафа Рашидова стала тем рубежом, после которого всё изменилось. Это был последний октябрьский день, и новость разлетелась мгновенно, словно тревожный колокол. Казалось, что вместе с ним ушла целая эпоха — со всеми её победами и ошибками, надеждами и разочарованиями.
Я помню это чувство пустоты. Республика словно осталась без привычного центра тяжести. Люди растерянно обсуждали: что будет дальше, кто придёт, какие перемены надо ждать? Но за этими разговорами звучала и другая, более тихая нота — скорбь о человеке, который, при всех противоречиях, был частью жизни миллионов.
Смерть Рашидова стала символом конца целой эпохи. Ушёл не только первый секретарь, ушёл человек, при котором республика обрела лицо, но и погрузилась в противоречия, которые потом аукнулись долгие годы. Когда я думаю о нём, то вижу не только портрет политика, но и образ человека, которому многое удалось и многое не было дано завершить.
Москва и союзные лидеры
Москва всегда была фоном и рамкой для наших узбекских событий. Решения, принимаемые в Кремле, словно холодный ветер, сразу доходили до Ташкента, меняя судьбы людей. Часто это был лёгкий сквозняк, иногда — настоящий ураган.
Я помню Леонида Ильича Брежнева. Я даже видел его полностью обнаженным до пупка. За кулисами Кремлевского Дворца съездов был кабинет членов Политбюро и кандидатов. Во время одного из перерывов я попал в поле зрения сотрудника 9-го управления и от имени Ш.Р.Рашидова он позвал меня к нему. Он сидел в самом дальнем углу этого длинного кабинета, в конце которого двое сотрудников, протирают пот, текущий ручьём от Л.И.Брежнева. Оказывается, во время каждого перерыва проходил такую процедуру смены только что поглаженной рубашки и осушённого от пота туловища Генсека. Тогда, в феврале 1981 года, когда готовился ХХYI съезд КПСС, он просил изменить ход съезда — он откроет, а секретари ЦК поочередно, по одной главе прочтут доклад. Но соратники не согласились – довод один-единственный: «что скажут враги, не дадим недругам порадоваться».
Таким образом, в нём удивительным образом сочеталась усталость и сила привычки. Он часто казался человеком, который больше живёт по инерции, чем по убеждению. И всё же в личном общении он умел располагать к себе: его улыбка, пусть и тяжёлая, выглядела искренней, а рукопожатие было тёплым. При нём Узбекистан получал и внимание, и ресурсы, но вместе с этим — и новые обязательства, которые невозможно было исполнить без приписок и натяжек.
С Андроповым всё было иначе. Он смотрел на республики жёстко, почти подозрительно. Для него мы были зоной риска, требующей постоянного контроля. В его взгляде читалась настороженность — как будто он ждал, что за каждой дверью скрывается измена. В Ташкенте это чувствовалось особенно: Андропов воспринимал Шарафа Рашидова не как союзника, а как потенциальную угрозу. Его холодность не оставляла пространства для компромиссов. Ведь это Ш.Рашидов в феврале 1978 года смог убедить всё Политбюро в необходимости назначить уроженца Узбекистана Л.Н.Мелкумова председателем КГБ Узбекской ССР.
До меня в те дни доходили его слова о том, что «это понятно, что в ТуркВО Командующего вы посылаете из Москвы. Мы не против, когда директоров предприятий союзного значения вы назначаете. Мы до сих молчали, когда руководителей КГБ республики вы посылаете. Мы закрывали глаза, что они не знают наши обычаи, традиции, историю нашего народа. Но теперь республика доросла до такого уровня, что у нас имеются достойные кадры, которые могут и должны возглавлять любой участок партийной и государственной работы».
Рашидов тогда, при поддержки Л.И.Брежнева, Д.А.Кунаева, М.С.Соломенцева смог победить Ю.Андропова. Но эта победа дорого обошлась всей республике, но и самому Ш.Р.Рашидову.
В интервью я с большим удовольствием рассказал о реакции Андрея Андреевича Громыко на мой вопрос летом 1983 года, когда ракеты США я назвал «англичанкой, француженкой и немкой», вызвавший восторг всего зала, да и самого А.Громыко. Все знают, что это человек, про которого говорили «мистер Нет». Его сдержанность и каменное лицо вошли в легенду дипломатии. Но в кулуарных встречах он мог позволить себе иронию, и тогда открывался другой Громыко — умный, цепкий, но с редкой способностью к лаконичной шутке. Однажды я был свидетелем ситуации на трудных переговорах в Доме приемов МИД СССР на Подсосенском переулке, когда его короткая реплика разрушила тяжёлое напряжение в зале, заставив людей, в том числе противоположную сторону, улыбнуться. В этом тоже проявлялась сила: иногда одно короткое слово значило больше, чем длинный доклад.
На фоне московских политических фигур Центральная Азия, тогда Средняя Азия и Казахстан, воспринималась как далёкая окраина, и в то же время — как стратегическая территория. Именно здесь позже начнут выдвигаться новые лидеры — Каримов, Назарбаев, Акаев, Ниязов. Они были разными, но их объединяло одно: каждый из них шагнул из советской тени в собственную историю.
Нурсултан Назарбаев поражал прагматизмом. Он умел держать удар и строить долгую игру. Его рассудок работал как калькулятор, и он редко позволял себе эмоции. Аскар Акаев казался другим — интеллигент, учёный, человек, который вошёл в политику как будто случайно и долго потом сожалел об этом шаге. Его мягкость в политике часто оборачивалась уязвимостью. Сапармурат Ниязов же, напротив, был театральным. Это потом, благодаря окружению, всё это так явственно проявилось.
Пути всех их были разными, но начало у них было общее: советская школа власти, партийные коридоры, умение выживать в системе, где слово из Москвы могло поднять или уничтожить любую карьеру.
Уроки для поколений
Сегодня, оглядываясь назад, я думаю: у каждого поколения есть свои Рашидовы, свои Каримовы, свои Нишановы. Лица меняются, но суть остаётся — это вечное противостояние идеалов и реальности, планов и человеческих возможностей. История снова и снова напоминает нам, что власть — это не только вершина, но и тяжёлое бремя, которое давит на плечи человека.
Моё поколение стало свидетелем того, как рушилась одна система и рождалась другая. Мы видели и Брежнева, и Андропова, и первых президентов новых республик. Мы слышали громкие слова о будущем и тихие признания о сомнениях. И теперь, спустя десятилетия, я понимаю: главное в истории — не протоколы и не цифры, а люди, их характеры и их выбор.
Для будущих поколений урок прост и сложен одновременно. История не терпит равнодушия. Она может простить ошибки, но не прощает бездушия. Шараф Рашидов, каким бы ни был, остался в памяти потому, что жил страстно, бескорыстно, работал до изнеможения, верил в свою страну. И эта вера, пусть и не всегда оправданная, стала частью нашей общей судьбы.
Вот именно эти моменты остались за кадром в интервью для канала Alter Ego. Все про Узбекистан. Я их восполняю здесь, в письменной форме, чтобы эти слова остались. Ведь всё, что мы вспоминаем и рассказываем, — это не только о прошлом. Это о будущем, которому нужны не мифы, а память поколений.
Рахимжон СУЛТАНОВ
