В “Предписании от 24 июня 1866 года”, подписанным генерал-майором Романовским говорилось:
“Коллежский асессор Пашино отправлен мною из Туркестанской области в Оренбург к генерал-губернатору по неблагонадежности, и следующему при нём уряднику Уральского войска Блочкину строжайше приказано наблюдать, чтобы Пашино не входил ни в какие объяснения с туземцами и вообще не позволял себе никаких противослужебных разговоров.
Если же коллежский асессор Пашино позволит себе нарушить данное ему по сему запрещение, то Блочкин обязан это открытое предписание предъявить ближайшему коменданту или воинскому начальнику, которых прошу тотчас же принять Пашино под свое наблюдение и отправить в Оренбург, уже под строжайшим присмотром офицера, с которым должен следовать и урядник Блочкин, и меня тотчас же о сём уведомить”.

Что же произошло? Нам представляется, что в истории с удалением Пашино из Ташкента могли сыграть два фактора. Либо оба вместе, либо один из них.
Мы уже упоминали, что своим назначением в Туркестан Пётр Иванович, скорее-всего, был обязан П. Н. Стремоухову, директору Азиатского департамента МИД России. Скорее всего, кроме официальных обязанностей переводчика, Стремоухов поручил Пашино быть его негласным информатором. Получать сведения, так сказать, из первых рук, не приглаженных цензурой военного губернатора. Приведу письмо Пашино Стремоухову, содержание которого косвенно подтверждает эту версию.

“Милостивый государь, Петр Николаевич! Имею честь донести вашему Пр-ству, что 21 числа февраля я приехал в Оренбург и на другой день представился начальнику края. Об этом моем представлении я не имею ничего особенно интересного сообщить Вашему Пр-ству, разговор мой с г. Крыжановским ограничился обыкновенными фразами. Засим, до сегодняшнего вечера я успел повидать почти всех влиятельных особ Оренбурга. Каждый из них, конечно, разговаривал со мною о делах наших в Средней Азии вообще и на Сыре в особенности. Приводя всё услышанное мною в систему, я теряю голову: до сих пор я имел некоторое представление, гадательное, конечно, о положении дел наших в Азии и о самых ханствах, теперь же все слилось в одно туманное пятно или в быстро вертящийся хромотроп (световой калейдоскоп, вид зрелища — В. Ф.), в котором все цвета сливаются; словом, здесь каждый говорит свое: партия Черняева — одно, Крыжановского — другое. Крыжановский, по моему мнению, знает настолько Азию, насколько успел сам познакомиться с нею во время поездки в Ташкент. С ним никто здесь ничем не поделится, просто по русской лени, а если Крыжановский сообщит кому-нибудь свое мнение или соображение, то тот непременно поддакнет, потому что это легче и выгоднее, ибо вслед за сим является к генералу просьба о каком-нибудь сынке или племяннике. Раболепие ужасное, хотя, по-видимому, Крыжановский его совсем не ищет и, однако, не замечает. Между новостями, только что полученными с Сыр-Дарьи, первое место занимает, конечно, поход Черняева против Бухары на выручку своего посольства; потом освобождение обывателями Туркестанской области всех невольников во славу русского Царя-Освободителя, между которыми большинство купленных туркмены и персияны. Это всё, конечно, Вашему Пр-ству будет известно официальным путем раньше настоящего моего письма. Более новостей, подтверждаемых официальными донесениями из Ташкента, здесь нет или, хотя, быть может, и есть, но до меня не дошли. Впрочем, еще одно; вчера Романовский делал смотр 4-м батальонам, выступающим в Ташкент на всякий случай. Теперь позвольте сообщить Вам кое-что о бедном Струве. Вчера вечером Д. И. Романовский со мною делал амикальный (дружеский — В. Ф.) визит бухарскому посланцу. В разговоре с ним, как с приятелем, он узнал, что г. Струве с компанией находится в самом городе Бухаре заарестованными на том основании, что во 1-х у них не было письма к эмиру от государя, во 2-х, что в Оренбурге задержан его посол, отправленный с грамотами к Русскому двору, и в 3-х, что в России задержано до 700 человек бухарских купцов; г. Струве с 21 своими спутниками и 7 русскими купцами, оставленными в бухарских владениях, по словам посла, не раньше будут освобождены, как по освобождении купцов бухарских и допущении послу следовать в Петербург. Такой обмен посланец предлагает произвести в Казале. Генерал Романовский объяснил ему, по-приятельски, что всё, что он говорит, вздор, что Бухара должна иметь доверие к нам и без всяких церемоний должна освободить всех русских, иначе дело примет неприятный для Бухары оборот, и что, кроме этого, эмир обязан в скорейшее время на меры, предлагаемые нами для упрочения торговых сношений на основаниях международного права, чтобы впредь избегнуть навсегда каких бы то ни было недоразумений. Потом господин Романовский объявил им, что уже Бухара вынудила дружественную ей державу принять более сильные меры, чтобы понудить выполнить её требования, что Черняев перешел Сыр-Дарью и что, сделавши этот шаг, Россия не остановится до тех пор, пока желания ее не будут удовлетворены, что понятно, что этот шаг вызван не желанием приобретать бухарские земли, а единственно с целью понудить эмира уважать законные требования русского правительства. Ко всей этой речи бухарец остался совершенно равнодушен, всю причину неудовольствий сваливает на Россию и говорит, что теперь действительно война неизбежна с обеих сторон. Он говорил, что не бухарцы первые заарестовали купечество русское, а наоборот, не бухарцы заарестовали первые посла, хотя господина Струве он не считает и послом, ибо генерал Черняев, по его мнению, не имеет права отправлять посольства к коронованной особе и, что если бы какой-нибудь бухарский токсаба (военачальник — В. Ф.) прислал к русскому царю своего чиновника, то, наверное, его не приняли бы за посла — и посмеялись бы, если бы не обиделись. Беседа в таком роде продолжалась дольше часа и в конце концов бухарец настаивал на обмене, а господин Романовский говорил, что теперь уже поздно и что кроме обмена есть еще более важный вопрос о назначении в Бухару русского консула и упрочении торговли на будущее время. Посол остался равнодушен ко всему; потому мне кажется, что ему все равно, что бы ни случилось с Бухарой и его эмиром. Он живет в Оренбурге отлично и, пожалуй, очень был бы рад приписаться к какой-нибудь гильдии. Более от себя прибавить я не осмеливаюсь ничего, потому что, не побывавши на линии, считаю себя еще весьма мало знакомым с этим делом. Здесь говорят, что причина всех бед — сам г. Струве, потому что г. Черняев не думал отправлять его в Бухару, но он сам напросился; насколько это справедливо, конечно, скоро разъяснится. Господин Крыжановский 5 марта полагает оставить Оренбург. Теперь он заботится об участи голодающих и мрущих, как мухи, башкир. В одном уезде, в течении какого-нибудь месяца, осталось круглых сирот 1500 детей, которые находятся на попечении Оренбургского общества, обувающего и одевающего их на частные пожертвования. Новая экспедиция Черняева подняла на ноги здесь все воинство, все рвутся туда, забыли и об Кунграде, и об Аму-Дарье, каждый желает отличиться, даже я видел во сне, что получил Георгиевский крест.
Как слух, могу сообщить Вашему Пр-ству, что здесь полагают учредить ученую комиссию для изучения Азии, во главе которой полагают поставить Н. В. Ханыкова (известный русский востоковед и дипломат — В. Ф.), изъявившего будто уже на это со своей стороны полное свое согласие.
Вот все, что я имел написать Вам; надеюсь на Ваше снисхождение за многословие, недомолвки, дурной почерк и прочее, потому что Вы мне это снисхождение обещали. Я буду ставить на моих письмах №№, чтобы знать, все ли они будут аккуратно доходить до Петербурга.
Извините, Петр Николаевич, что перед отъездом я не успел поблагодарить Вас за всё, что Вы для меня сделали. Вы сделали много, это знает весь департамент и все мои знакомые; я не нахожу слов для благодарности и только прошу Вас верить, что я сознаю, насколько обязан Вам, и постараюсь оправдать доверие Ваше всеми силами.
С глубочайшим почтением и искреннею преданностью имею честь быть Вашего Пр-ства покорнейшим слугою.
Пётр Пашино.

Что это, как не донесение агента? И последняя фраза: “постараюсь оправдать доверие Ваше всеми силами”, — говорит о многом.
Вероятно, Романовский каким-то образом узнал, что рядом с ним находится соглядатай Стремоухова, и постарался от него избавиться.

Второй возможной причиной явились, думаю, демократические взгляды Петра Ивановича и его отношение к чинопочитанию. Как пишет исследователь биографии П. И. Пашино, Е. В. Гневушева: “В Туркестанском крае Пашино пробыл недолго: с отвращением относился он к грубым приемам царских чиновников, не скрывая ни от кого своих взглядов, и вскоре был выслан из Ташкента под конвоем казаков за “неблагонадежность”, выразившуюся в том, что он разоблачал перед местным населением злоупотребления и, по его мнению, неправильные действия высшей царской администрации”. А возможно, как было сказано выше, сыграли оба фактора.

Во время пребывания Пашино в Ташкенте туда прибыло посольство из Кашмира, чтобы договориться об оказании покровительства кашмирским купцам. Правитель индийских княжеств Джамму и Кашмир Рамбир Сингхам, узнав о занятии русскими войсками Ташкента, отправил туда миссию из четырёх человек, из которых до Ташкента добрались лишь двое — Абдуррахман-хан ибн Сеид Рамазан-хан и Серафаз-хан ибн Искандер-хан.

Переводчиком при индийцах был назначен Пётр Иванович. Сохранилось письмо посланцев махараджи русскому императору в переводе Пашино, в котором в частности говорилось:

“Господь Вседержитель!
Белому Царю да умножит Господь милость свою и продлит жизнь его.
Мы, Абдурахман Хан и Серафаз Хан, посланцы махараджи Рамбир Сингха, восседающего на престоле в Джаму и владетеля Кашмира, дерзаем доложить Всемилостивейшему и самодержавнейшему Царю всея России и Туркестана, величием и могуществом равному Александру Македонскому, Величайшему Императору Александру Николаевичу, что когда дошел слух до державного уха нашего повелителя, что русские войска вошли в Кокандские пределы, он отправил нас к начальнику победоносной армии, чтобы мы заявили ему поздравление с победами и, возвратясь назад, сказали, что мы видели, дабы вслед за сим отправить к особе Вашего Величества посольство с дарами в знак дружбы и привязанности”.

Дипломатическая миссия кашмирского посольства завершилась безрезультатно. МИД России, осторожно относившийся к подобным контактам и не желая осложнений в отношениях с Англией, не рискнул пойти на обсуждение каких-либо политических вопросов с представителями махараджи. Пробыв в Ташкенте семь месяцев и получив лишь заверения в стремлении развивать торговые связи, они в июне 1866 года уехали обратно. Практически одновременно с ними отправился в Петербург и их переводчик. Уехал с клеймом “человека неблагонадежного и вредного для службы в Туркестанской области по своим объяснениям и сношениям с туземцами, а равно и суждениям о делах здешнего края и лиц, здесь находящихся”.

Несмотря на краткость пребывания Пашино в Туркестанском крае, результат в научном плане был впечатляющим. Кроме издания книги, о которой мы уже упоминали, им был сделан обстоятельный доклад Русскому географическому обществу – “Записка о производительных силах Туркестанской
Области”, извлечение из которой “О фабричной и торговой деятельности в Туркестанской области” было опубликовано в “Известиях Русского Географического Общества”.
Интересно, что судьба, как пишет Пашино в своей книге “Вокруг света”, еще раз столкнула его с посланцами махараджи Кашмира, но об этом мы расскажем чуть ниже.

Продолжение следует

Владимир Фетисов.

На заставке: Д. В. Вележев. Ташкент. Рисунок из книги П. И. Пашино “Туркестан в 1866 году”