Новости Узбекистана

Лучше проинформировать, чем объяснять, лучше объяснить, чем оправдываться.

Ўзбекча Ўзбекча

Светлый сайт   

→ 22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)

22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)

Начало

Эту маленькую историю мне рассказал один не молодой человек. Его отец, провожая старшего сына на фронт, по-армянскому обычаю закопал бутыль красного вина в погребе кокандского дома. Это вино можно было распить только тогда, когда вернется сын. Сын не вернулся, погиб, а бутыль стоит не тронутая, ждет и будет ждать вечно солдата, как вечна память о павших за Отечество…

И таких семейных историй, множество, их узнаешь в каких-то случайных разговорах и видишь, как озаряются лица при рассказе о дедушке или отце, дошедшем до Берлина. У другого близкий человек погиб под Варшавой или пропал без вести под Смоленском. Кто-то вспомнит, как в кишлаке ели жмых от хлопковых семечек, еды просто не хватало, весь район был наводнен беженцами.

Война всегда была рядом. На киностудии документальных фильмов Узбекистана, где я работала, были фронтовики но, в них ничего не напоминало о их героическом прошлом.

Почти все ветераны обычно не любили, а я, думаю, не могли вспоминать войну – они глубоко прятали боль, и касаться её было просто невыносимо.

Кинооператор Исай Гибалевич горел в танке и это он упомянул вскользь, Зайнулла Магруфов, зам. директора студии, при разговоре о зимних холодах в Ташкенте с мягкой улыбкой вспоминал, как примерз к земле в окопе. Чуть больше мы знали о фронтовом прошлом Малика Каюмова – военный оператор, всегда на передовой, пули, гибель товарищей, тяжелое ранение…

Мои родители были тоже участниками Великой Отечественной войны. Отец – лейтенант, мама – вольнонаемная. Это, кто не знает, доброволец, но идет он на фронт без оружия, в службу обеспечения армии. Отец вообще не касался темы войны, а мама иногда вспоминала, как они входили в освобожденную от румын Одессу, в разрушенные Кривой Рог и Днепропетровск. С улыбкой рассказывала, как пекла блины, а фашистские самолеты гудели над головой, пролетая бомбить линию фронта. Мама грозила им в след поварешкой…
22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)

1945 год – мои родители


Еще в школьные годы я узнала что, у одноклассницы Томы Вицкой мама была белорусской партизанкой. И только спустя многие годы я прочла дневник её мамы Зинаиды Сергеевны Манаховой.
Зина

Послевоенная фотография молодой, красивой женщины с букетом цветов в руке. Модное платье, модная прическа. На груди, сразу и не разберешь, брошь или орден.
Такой Зина была и до войны, улыбчивой, счастливой.
22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)

«Жила я в Гродно,12 километров от границы. Муж был военный. У меня был сынок Валерочка, ему было один год и три месяца. И я была беременна семь месяцев.
22 июня в четыре часа утра, разбил наш город, бомбили, жгли, убивали все мирное население. Муж Лёня побежал сразу же в лагерь (гарнизонный), но там были все убиты. Муж смог пригнать машину за нами. Я была очень рада, но радость быстро кончилась. Лёня посадил нас с Валерочкой в машину, а сам побежал в штаб.
И больше я его не видела…
Мы смогли проехать только тридцать километров. В машину попал снаряд. Делать было нечего, пришлось скитаться в лесу».


В лесу тоже было страшно. Немцы, поняв, что в лесу прячутся люди, начали бомбить, и это продолжалось 3 дня с утра до вечера. Сколько было убитых никто не считал, дети бегали с плачем вокруг мертвых матерей. На четвертый день немцы подогнали грузовики и стали сгонять на них детей и куда-то увозить. Сейчас мы знаем куда: в концлагеря у малышей брали кровь для раненых немцев. Брали до тех пор, пока ребенок не погибал.
Зина с Валерочкой сумели спрятаться, но голод выгнал её из леса. Недалеко была разбомбленная ветка железной дороги, валялись вагоны.
Зина видела немецкий патруль, солдаты смеялись, играли на губной гармошке. И когда патрули сошлись в одном месте, она тихо подползла к вагону и набрала, сколько смогла унести сухарей и сушеной рыбы.
В дневнике Зины нет ни дат, ни обозначения времени года. По прошествии лет, а дневник Зина писала уже в преклонном возрасте, все дни и километры слились у неё в один кошмарный путь, настоящую Голгофу для этой маленькой женщины.
Отдыхать, как она пишет, было негде, везде были убитые люди, лошади, в сгоревших машинах обугленные тела водителей.
«Мы шли лесом, что бы нас не видели. Вдруг смотрим – лежит немец и машет нам рукой. У него была ранена нога очень сильно. Перевязать его было нечем. Я порвала свою нижнюю рубашку и перевязала его.

Не далеко был хутор поляков. Мы его туда потащили. Там был большой дом, рядом погреб. В дом нас конечно не пустили, а немца положили в погреб. Мы с подругой Дусей, тоже офицерской женой и с детками сели на ступеньки отдохнуть, а идти уже дальше нельзя – нас окружили немцы и стали стрелять из орудия, пока не попали в дом. Дом взлетел, люди валялись, кто убитый, кто живой. Мы уцелели, значит судьба наша. Утром пришел хозяин и увидел что мы русские, ушел и привел трех немцев, они потащили нас к лесу. Дуся немного говорила по-немецки и спросила куда ведете. Они сказали пук-пук, это расстреливать. Тогда Дуся говорит – в погреб мы привели вашего раненого. Они поняли и пошли за ним. Он говорит что эти женщины спасли мне жизнь. Немцы улыбнулись и дали нам булку хлеба, велели никуда не ходить, а лечь на дороге. И что вы думаете, начали в нас стрелять, то перелет то недолет. И это продолжалось минут 15, смеялись.»


Следующей остановкой была Лида. Я посмотрела на карте Белоруссии, где находится эта самая Лида. От Гродно получилось треть пути, что прошла беременная женщина с малышом, а по времени где-то полтора месяца.
«Мы дошли до станции Лида. Там (наверное, в здании вокзала) было очень тесно, человек пятьдесят евреев, детей, мужиков, женщин. Мы остались, идти некуда, да устали, ни пить ни есть. Утром пришли немцы и вывели всех нас, поставив в ряд. Пленных русских пригнали, заставили копать яму. Когда кончили копать, то всех их пленных и евреев в яму. Немцы вырывали маленьких детей и за ногу, за руку живьем крутили и бросали в яму. Крики, обмороки жутко. Закончили и начали из пулеметов расстреливать. Со мной стало плохо, я потеряла зрение, хорошо Дуся была рядом. Деваться некуда, немцы приказали стоять. Когда засыпали, кровь сочилась наверх, а земля ходила ходуном, были еще живые.»

И так от деревни до деревни, лесом и пролеском. Не было еды. Хлеб, что был, только нюхали, а его отдавали детям.

«Увидели лагерь наших пленных. Идти было нельзя, сели в канаву и смотрели. Немцы издевались над пленными – одному разбили голову, кровью залился, а стоит. Другой орал – с него сдирали живьем кожу»

Читать это невыносимо…

Что видела и пережила эта маленькая хрупкая женщина, даже нельзя представить. Еще несколько недель назад Зина самая счастливая: она, деревенская девушка, была женой офицера, у неё семья, сыночек. Есть крепдешиновые платья, танцы в городском саду под духовой оркестр…

« Мы шли и шли… дошли до Минска, а что ожидает нас? Кругом немцы, жутко и деваться некуда.
Заболел Валерочка, я пошла, искать больницу. В больнице ко мне подошла женщина-врач и говорит: вы не плачьте, немец все равно всех расстреляет. За неделю умерло тридцать детей и мой Валерочка. Родители говорили, что их отравили, а врача, узнав, что она еврейка, расстреляли.
Пятого августа начались роды. Роддом был не далеко от железнодорожной станции. Немец спросил где я работаю, говорю нигде, примите роды. Он взял и ногой меня швырнул, я упала. На улице уже заморозки, а я босая и раздетая. А идти некуда, чувствую что упаду, сердцем плохо. Открыла дверь настежь и больше ничего не помню.»

Зине повезло. Другой немец, доктор, принял роды, сказав: «Я же давал клятву Гиппократа». У Зины родился мальчик, как она пишет, темненький и толстенький, но мертвый, Зина обняла его и потеряла сознание.

«Очнулась я только через две недели. Немец-доктор сказал что это была горячка и редко кто выживает. Но ты смелая и настойчивая и даже улыбнулся.»

Детей Зина потеряла и осталась одна. Жить ей не хотелось, она уже ничего не боялась.

На кирпичном заводе куда её прибило, Зина работала поваром.

«Однажды ко мне подошел парень и говорит: Я слышал что ты собираешься с евреями идти в партизаны. Отвечаю, да. Не ходи с ними их убьют, я это хорошо знаю. А мне все равно, говорю, мне терять нечего.»

Через несколько дней после этого разговора Зина уже через другого связного с обозом оружия добралась до партизанского отряда, её определили в группу подрывников.

« Я очень была довольна, что буду держать бой, я ничего не боялась.
Нас в группе было шесть человек, ходили подрывать поезда. Такой был бой, немцы убитые, раненые, крик, грохот, стрельба, но мы уже далеко ушли.
У нас было задание ставить мины на шоссейной дороге. Осторожно, ползком, где как. И снег и холод, мы все мокрые, грязные, спали у костра в лесу, снегом нас занесет-невидать, утром отгребали.»


Зина вспоминает один бой в деревне, разведка обнаружила там немцев. Утром партизаны неожиданно атаковали, немцы ещё спали.

« Не далеко была речка и партизаны загнали немцев в неё. Кто утонул, кого убили, и так каждый день, а что делать, у нас приказ.»

Сколько сострадания в этих строках и женской жалости…

«Наших партизан тоже убивали. Окружили так, что идти некуда. Загнали двоих парней Степана и Юзова в реку, какие были парни красивые, здоровые. Немцы хотели взять их в плен живьем, а они оба застрелились. Когда все затихло, немцы ушли, мы их достали и похоронили.
А одного парня поймали он был наш но перешел к немцам. Когда был бой в деревне его поймали и повесили около моей землянки. Разве все напишешь…»


В своем дневнике Зина ниразу не упомянула, что в партизанском отряде она встретила свою любовь. С Женей они вместе ходили на задания, вместе вмерзали в снег, вместе вступали в бой с фашистами. У них даже награды одинаковые – ордена «Отечественной войны» и медали «Партизану Великой Отечественной войны». Правда, фамилии у них были разные, у Евгения – Витский, а у Зины – Манахова. Их семейная жизнь была долгой и счастливой, но Зина оставила себе фамилию своего первого мужа, пропавшего без вести в первые дни войны. Ни детей ни фотографий от него не осталось, так пусть хоть в память о нем живет его фамилия, она так решила.

«Лес, где мы партизанили, назывался Налибодская пуща. Лес был большой, но немцы, их было около сорока тысяч окружили нас кольцом, пригнали орудия с пушками и целый месяц стреляли. Нас командование разделило на группы в двадцать пять человек и мы спасались такими партиями кто как мог. В бой мы не вступали, у нас было мало оружия.

Наша группа сидела в небольшом озере, но глубоком. Когда немцы подходили и кричали: партизан, сдавайся, вот в это время мы все сидели на дне, а дышали через камышовые палки. Немцы ушли, а мы потихоньку начали вылезать, у всех ноги и туловище в пиявках, а тело все в морщинах от воды, да еще холодно.»

Последняя запись в дневнике для внука:
«Алеша, не смейся это сущая правда.
Мне было двадцать четыре года, а пишу в семьдесят шесть лет, много забыто. Пусть тебе будет память.»

Вечная память Вам, Зинаида Сергеевна, за Ваши страдания и за Ваш подвиг.

ПРАБАБУШКА ДИМЫ И ЮЛИ (Бостон), КАТИ И АРТЕМА
(Ташкент), МАДИНЫ (Москва), ВИКИ и МАШИ (Алма-Ата)

22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)
22 июня, ровно в четыре часа…(продолжение)

МАНАХОВА ЗИНАИДА СЕРГЕЕВНА


p.s. Сохранена стилистика автора дневника.

Лариса САМАРЦЕВА
18 июня 2016 г.
Комментарии
Вопрос: Сколько пальцев у человека на одной руке? (ответ цифрами)
Топ статей за 5 дней

Продавцы картошки устроили панику на ташкентских рынках

Пир во время карантина: ташкентцы рассказали, сколько стоит первая клубника на рынках города

МВД рассказало, как будут наказывать водителей за вождение личного автомобиля без стикера

Ташкент. Первый день запрета на движение автомобилей

expo
Похожие статьи
Теги
Лариса Самарцева