Кто мы? Зачем существуем? В чем смысл жизни? Что есть человек во Вселенной?

Вряд ли найдется кто-нибудь, кто не задумывался об этих вопросах хоть изредка. Вопросы философские, но ведь философия – наука не такая уж отвлеченная, она нужна каждому (по крайней мере, тем, кто умеет думать), – хотя бы затем, чтобы понять свое место в этом мире. И возникла она с древних времен именно как попытка ответа на самые главные вопросы мироздания, общественного развития и самого человека.

Сегодня, когда мир меняется, быть может, стремительнее, чем когда-либо, когда пересматриваются все традиционные понятия и представления, мы прежде всего задумываемся, анализируем и пытаемся подойти к решению проблемы человека в мире. Все больше пытаемся осознать отношение его к миру и отношение мира к человеку. Философия ставит вопрос о сознании на первый план, ибо сознание – та важнейшая особенность человека, которая ставит его в особое положение по отношению к миру. Вот глобальная причина, по которой именно философия исследует проблему человека.

Но человека изучают многие науки, — правда, у каждой своя цель и свой предмет. А что же отличает философское отношение к теме «Человек»?

Философия изучает человека как личность, как единственного известного носителя сознания и разума, как сложный продукт космической эволюции. Рассматривая человека с таких позиций, философия относится к нему как к субъекту, от которого зависит многое из происходящего.

Когда задумываешься на тему «Что такое человек?», обычно первое, что приходит на память, – «Человек – это звучит гордо!». Правда, этот тезис не из философских трудов, а из художественной литературы, но все-таки остановимся на нем и поразмышляем над ним с философских позиций. Заметьте – произносится эта фраза, как правило, с подъемом и чувством гордости. Но кто ее произносит? Угнетенные, униженные и опустившиеся на самое дно общества люди. Они лишены каких бы то ни было нормальных условий человеческого существования. Так неужели, чтобы осознать истинный, величественный смысл существования человека, нужно быть подвергнутым такому испытанию, как лишение всякого достоинства? Нет, конечно.

Вглядимся в историю. Как вообще в прежние времена представители различных слоев общества относились к человеку – к самому понятию «человек»?
Мыслители античности рассматривали человека в его неотъемлемом единстве с природой, физическим миром, космосом. Человек рассматривался как частица всего мироздания. Поэтому прежде всего ценились его внешние физические качества. Культ совершенства тела, а с ним и души был присущ всем древним учениям. Вместе с тем, боги в пантеоне древних народов в большинстве антропоморфны, то есть созданы по подобию человека и во многом унаследовали его духовные и нравственные качества. И по объему знаний человек, по сути, приравнивался к богам.

Это касается не только философов Древней Греции и Древнего Рима, но и учений Древнего Востока — Индии, Китая, с поправкой на специфику другой культуры. «Обычно Сократа называют создателем первой философии человека, – пишет один из исследователей. – В действительности в Сократе следует видеть родоначальника лишь одной определенной традиции в философии человека, сузившей последнюю до философской этики, до учения о душе. Эта традиция получила свое дальнейшее развитие и распространение через платоновское учение о дуализме души и тела».

Совсем иначе выглядит идеал человека в период возникновения и распространения религий, в основе которых лежит единобожие. Это относится и к христианским, и к мусульманским регионам в условиях раннего средневековья. Во всяком случае, и здесь, с учетом географических, временных и этнических отличий, было характерно снижение роли и значения человека как личности, все более его судьба объявлялась зависимой от воли Бога. Но как раз философы, вынужденные ограничивать свои размышления рамками господствующей идеологии, привносили в эти установки свои представления и стремились развивать гуманистические идеи, опираясь на учения древних мыслителей, приравнивая человека к Богу, одухотворяя его, обращаясь именно к внутреннему миру человека.

У философов арабо-мусульманской мысли, таких как Фараби, Ибн Сино и другие, во главу угла ставится идея счастья как главного смысла человеческой жизни.

По-разному обращались к возможностям и значению человека в истории, обществе, мире гиганты Ренессанса, великие гуманисты эпохи Просвещения, люди периода Реформации и так далее. Каждое из учений имело много ответвлений и толкований. Раскрытию тех или иных положений уделяли большое внимание многие деятели науки, культуры, философии, религии. Они противопоставляли, в частности, христианской идее врожденной греховности человека идею способности человека творить добро. Они искали объединяющие человечество гуманистические принципы, активно проповедовали необходимость приобщения к знанию, всемирного развития культур, достижения справедливого общественного устройства.

На Руси в средние века в культуре частично сохраняются славянские языческие традиции, но все глубже проникают в сознание людей духовные ценности православия. Здесь формируются свои представления и учения о человеке, его смысле и положении. Он выглядит тесно связанным с природными, стихийными силами, языческими обычаями, богами, культом плодородия и земледелия. И в то же время усиливается постижение единого бога через осознание человеческого духа. Позднее это найдет свое отражение и новое развитие в трудах русских мыслителей-идеалистов Карамзина, Соловьева, Бердяева, Флоренского и других. В то же время подъем в России XVIII и XIX веков науки, культуры, философии, усиление связи с западными школами и веяниями материализма, учением просветителей формирует здесь поколение русских революционных демократов – Герцена, Добролюбова, Чернышевского. Они критически относились к религиозным и идеалистическим учениям, но будущее человека видели в его нравственном развитии, в совершенствовании общественных отношений.

На средневековом Востоке, ориентированном на исламское вероучение, хотя и тесно переплетавшееся с другими религиозными и философскими учениями, все великие поэты и мыслители с гуманистических позиций возвышали человека, высоко ценили человеческие добродетели: любовь, дружбу, уважение, стремление к добру.

Сегодня, пересматривая достижения и ошибки прошлого, мы, естественно, пытаемся переосмыслить многое в истории философии, с тем, чтобы выявить новое. По-новому обращаясь и к достижениям истории, и к наследию классиков, и к современным учениям и течениям Запада и Востока, мы прежде всего возрождаем важнейший принцип приоритета общечеловеческих интересов над классовыми. А это означает, что в системе человек–общество для нас первичным становится именно человек со всеми его страстями и поисками своего места.

Совершенно очевидно, что личности не может быть без культуры и нравственности. Упадок культуры и нравственности неизбежно сказывается и на уровне экономики, и на социальных преобразованиях, а тем более на духовном воз¬рождении человека. В нашем же обществе сегодня ко всем этим проблемам добавляется изрядный букет национальных обстоятельств, со всем набором их специфических проблем – истории, языка, народных традиций, религии, семьи и быта.

Преуспеваем ли мы в области воспитания и формирования культуры личности? Пока не очень. И все-таки наши надежды на нравственное возрождение имеют под собой глубокое социальное и духовное основание.

Еще в недалеком прошлом боль¬шинство трудов по этике и культуре посвящалось сфере идеологического воздействия, а не анализу исконных нравственно-философских и культурных ценностей. Мы искали усеченные образцы моральных установок для воспитания личности, угодной обществу. А личность хоть и представляла для этого общества интерес, но никак не многообразная, а некая унифицированная.

Сегодня все более очевидным становится реальный поиск нравственных образцов, объектов куль¬турного притяжения. Мы восстанавливаем много¬мерный подход к классике – вместо культивировавшегося упрощенного, плоского. И насколько же в этом великолепном обрамлении оказались на своем месте, заиграли всеми гранями глубокие размышления на нравственно-философские темы выдающихся отечественных мыслителей прошлого!

И все же – не обязательно искать достойные образцы лишь где-то за пределами доступной истории. Вслушайтесь, например, в обычный разговор на базаре, который ведется на двух-трех языках, и всем сторонам это доставляет удовольствие! Вспомните известные всем нам примеры самоотверженности и милосердия людей тылового Ташкента, или тех, кто укрывал жертв погромов, давал приют беженцам. Вряд ли кто-нибудь из этих людей имеет высоконаучные взгляды на проблемы культуры и этики. Скорее всего люди исходили из простых житейских, общечеловеческих представлений. Таким они представляют свой долг, так велит поступать им совесть.

Вот так незаметно пришли мы от отвлеченных философских размышлений к тому, что происходит непосредственно рядом с нами. Оказывается, философия – наука конкретная, необходимая каждому из нас, – если не как таблица умножения, то хотя бы как периодическая система химических элементов Менделеева…

Во весь голос звучат ныне требования все более энергично внедрять в нравственно-культурной практике религиозные начала, ибо нравственность достигается через осознание бога в себе. Безусловно, такие подходы обоснованны и способны убедить многих в потребности творить добро, их можно только приветствовать.

Общечеловеческие ценности начинают все более широко восприниматься и реализовываться в повседневной практике.Но как эти ценности преломляются через социальные, национальные, религиозные, духовные пред¬ставления личности? Так, единение с богом, по мысли праведников, – это преломление, преображение человека. Так видится нравственное развитие религии. Но нравственное воспитание — это неисчерпаемый комплекс. Личность должна соотносить свои культурные и нравственные потребности с возможностями общества, исходя из приоритета общечеловеческих ценностей. Проблема и в том, каков тот уровень культуры и нравственности, который мог бы соответствовать хотя бы минимуму представлений цивилизованного мира. Долгие десятилетия минувшего века в нашем обществе запрещалось все, что не вписывалось в официальную идеологическую доктрину. Однако всегда были подвижники, носители передовых мыслей. Потребность в лучших представителях духа, нравственных искателях остается и сегодня. Они не обретаются где-то вовне – они живут, может быть, в каждом из нас, в ожидании возможности самовыражения. Только это не означает ждать, когда общество для всех создаст идеальные условия. Вряд ли это вообще возможно. Но останавливаться на достигнутом — чревато застоем и гибелью культуры.

Т. Солиходжаев,
канд. фил. наук.

Тайная война империй

Николай Фёдорович прекрасно сознавал — усиление русского влияния без владения информацией политического и экономического характера невозможно, поэтому разведке и негласному сбору сведений он придавал огромное значение, привлекая к этому местных жителей из всех слоёв общества. Его агентурная сеть широко раскинулась в Кашгарии, в афганском Бадахшане и гиндукушских княжествах.

Петровским был составлен интереснейший документ — “Программа наставления и вопросов среднеазиатским туземным разведчикам, посылаемым для собирания политических и других сведений”. “Блестящий знаток азиатских реалий, обычаев, быта и нравов” в этой программе выстраивает “эффективную систему доверительных отношений с весьма пестрым по составу и уровню образованности местным агентурным контингентом”.

“Вы отправитесь по такой-то дороге, — наставлял Петровский — через такие-то города и места. Поезжайте не скоро, не тихо, а так, по тем переходам, как ходят караваны и ездят все путники. Старайтесь хорошо запомнить названия переходов и самую дорогу, по которой поедете, т. е. города, селения, реки, перевалы, которые вы на ней встретите. Все это нам нужно знать, чтобы исправлять и составлять карты всяких земель”. А дальше шли подробнейшие инструкции как добывать нужные сведения, не вызывая подозрений.

Николай Фёдорович осуществлял дипломатическое прикрытие борьбы за Памир, став одним из главных созидателей победы России в этой схватке. По горьким воспоминаниям британского консула Дж. Макартни, английское влияние в Кашгарии в результате деятельности Петровского, сошло практически на нет.

Именно при первом русском консуле в Кашгаре стала действовать постоянная резидентура русской военной разведки, которая состояла из прикомандированных к консульству офицеров Генерального штаба. Но об этом мы расскажем чуть ниже.

У России в тайной войне с Британией в Восточном Туркестане, было одного несомненное преимущество – наличие консульства, во главе которого стоял незаурядный дипломат и разведчик. У англичан, несмотря на все прилагаемые усилия, политического представительства долгое время там не было. Петровский делал всё, чтобы оно там и не появилось. Как справедливо заметил британский разведчик Ф. Янгхазбенд: “китайские чиновники настроены к нам благожелательно, хотя, когда сталкиваются русские и английские интересы, они склонны принимать сторону русских скорее, чем нашу, чтобы избежать раздражения последних, у которых в Кашгаре есть консул, а у нас нет”.

Это обстоятельство сильно беспокоило тогдашнего вице-короля Индии лорда Дафферина. Для наблюдения за действиями русского консула индо-британским правительством в Кашгар был отправлен разведчик Эндрю Дальглиш. Впрочем, Петровский довольно быстро раскусил британского агента и принял меры для его нейтрализации. Вот, что он писал по этому поводу Д. Ф. Кобеко: “Недавно один, преданный мне человек, был в Яркенде и навестил англичанина, живущего там под видом купца, но торговлею не занимающегося. Кажется, в числе других поручений, он обязан и следить за нами, т.е. за консульством. Mr. Dalgleish напился с моим человечком пьян, языки развязались. С замечательной откровенностью с указанием на карте он рассказал свои опасения и намерения англо-индийского правительства преградить нам, русским, возможный, якобы, путь в Индию через Сарыкол к Кашмиру. К сожалению, у меня нет никаких денежных средств на дела разведческие; иначе я, по примеру англичан, давно бы послал надёжных людей и в Гильгит, и в Канджут, и в Кашмир”.

В конце концов Петровский добился высылки английского агента, что китайцы и сделали, мотивируя отсутствием у того визы. В 1888 году Далглиш был убит и ограблен недалеко от Яркенда. Русский консул по просьбе британцев принял активное участие в поиске убийцы. Через некоторое время преступник был обнаружен в Самарканде и при задержании покончил жизнь самоубийством.

Другим агентом посланным индийским правительством в Восточный Туркестан был Ний Элиас. Это был достойный противник Петровского. Расскажем о нём несколько подробней.

Ний Элиас (1844—1897) — выдающийся британский путешественник, талантливый разведчик, неутомимый исследователь и тонкий дипломат. Большинство его трудов долгое время оставались неизвестными и неоцененными, поскольку практически все они хранились в секретных архивах правительства Индии. Элиас под разными обличьями изъездил огромные пространства Евразии — от Бирмы до Нижнего Новгорода и Персии, а выпавших на его долю путешествий и приключений с лихвой хватило бы на дюжину приключенческих романов.

В 1879 году он совершает первую туркестанскую экспедицию, пробравшись в Яркенд из Ладака через Каракорумы и первым из британцев получает достоверные сведения о занятии китайцами Кашгарии. Но самое главное, из разговоров с китайскими чиновниками он узнаёт, что значительная часть Памира еще не имеет государственной принадлежности, ни афганцы, ни китайцы не торопятся заявлять свои права на эту территорию. Это была важная политическая информация. Если раньше главным фактором в отношении Памира была география, то с поездкой Элиаса возник фактор политический.

Вице-король попросил британскую дипломатическую миссию в Пекине получить для Элиаса аккредитацию и сделать так, чтобы в Кашгаре его принял китайский губернатор для обсуждения вопросов представительства и прав торговли. Однако, Петровский используя своё влияние надавил на китайскую администрацию и британскому агенту было отказано. Чтобы подсластить пилюлю, ему выдали паспорт, хотя тот не давал его владельцу никакого дипломатического статуса. Тогда Элиас получает задание даже без аккредитации отправиться на место, выяснить состояние коммуникаций через Каракорум и установить, какую угрозу они могут нести Британской Индии. Однако, британец смог добрался только до Яркенда. Там несмотря на торжественную встречу, устроенную ему китайцами, разрешения посетить Кашгар он не получил.

Тогда британский разведчик отправляется обратно в Индию решив проехать через Восточный Памир и верховья Аму-Дарьи, чтобы собрать наиболее полные сведения о Памире и территориях, прилегающих к нему. Элиас несколько раз пересек “Крышу мира” вдоль и поперек и собрал настолько ценные сведения, что они частично легли в основу памирского разграничения, то есть сохранили свою актуальность десять лет спустя и дал в руки индо-британскому правительству главный козырь, накануне предстоящей борьбы с Россией за Памир.

Главный труд Элиаса — «Отчет о миссии в Китайский Туркестан и Бадахшан в 1885-86 гг.» был засекречен и издан для узкого круга руководства Британской Индии в 1886 году. Кроме всестороннего описания Памира и сопредельных территорий, к отчету прилагалась подробнейшая карта рекогносцировок Элиаса, которая была настолько важна, что получила высшую степень секретности -«Absolutely Confidential».

Пристально следил Петровский и за событиями в гиндукушских княжествах, разделяющих Кашгар и Британскую Индию.

В мае 1887 года на Памир отправилась экспедиция Г.Е. Грум-Гржимайло. Она не должна была выезжать за пределы российской территории. Однако это предписание туркестанского генерал-губернатора Н.О. Розенбаха выполнено не было. Грум-Гржимайло через Сарыкол дошёл до Гиндукуша, и всего в нескольких переходах от Британской Индии был задержан китайскими пограничниками. Это вызвало резкое недовольство русского консула в Кашгаре, и он потребовал от Грум-Гржимайло немедленно вернуться в российские пределы.

Между тем правитель Канджута (нынешняя Хунза) Сафдар Али-хан, узнав, что какая-то русская экспедиция направлялась в его владения, отправил в Кашгар своего посланника с письмом к консулу и русскому императору Александру III. В послании правитель княжества просил Белого царя о покровительстве. Письма Петровский переслал в Азиатский департамент Министерства иностранных дел, высказав свои соображения о желательности привлечь хана «к постоянным сношениям с русской властью в Туркестане». Через некоторое время Николаю Фёдоровичу сообщили, что не туркестанскому генерал-губернатору, а именно ему поручено поддерживать связь с ханом и передать тому, что русское правительство «приняло с удовольствием его желание быть к услугам России». В 1888 году в Кашгар прибыл брат Сафдар-Али хана Мухамед Назим и Петровский во время встречи, сообщил тому благоприятный ответ российского правительства.

В том же году была организована экспедиция в Канджут под руководством и по инициативе штабс-капитана Б.Л. Громбчевского. Бронислав Людвигович к этому времени был уже достаточно опытный путешественник и разведчик, принимавший участие в Алайском походе под руководством М. Д. Скобелева и в демонстрационных действиях Главного (Самаркандского отряда) у границы с Афганистаном. За три года до описываемых нами событий, в 1885 году он, с целью проверки границы с Китаем посетил пограничные районы Тянь-Шаня и совершил рекогносцировку Южной Кашгарии.

Именно по окончании этой поездки Громбчевский столкнулся с “канджутским вопросом”. Работая в архиве консульства в Кашгаре, он обратил внимание на донесения консула Петровского, в котором тот сообщает о попытках правителя Канджута установить контакт с российским правительством. Бронислав, обладавший невероятной амбицией, давно мечтающий прикоснуться к сферам высокой политики, увидел в этом деле свой шанс. Через некоторое время он становится свидетелем приезда к кашгарскому даотаю канджутского посланника. Воспользовавшись отсутствием в городе Петровского, Громбчевский решает встретиться с ним и во время беседы узнаёт о внутреннем и внешнем положении Канджута и неприязненном отношении его правителя к англичанам. Эти сведения, полученные честолюбивым русским офицером, дали ему основание полагать, что Петровский недооценивает “канджутский вопрос” и что на этом можно сделать себе имя.

Однако прошло ещё три года прежде чем Громбчевскому удалось добиться отправки в Гиндукуш экспедиции. За это время он прошел краткосрочную стажировку на физическом факультете Санкт-Петербургского университета (изучал основы геодезии), прошёл обучение в Пулковской обсерватории, после чего обратился в Совет ИРГО с предложением организовать экспедицию в Канджут. Предложение было одобрено и 16 апреля 1888 года министр иностранных дел Н. К. Гирс сообщил военному министру, что его ведомство “не усматривает препятствий в командировании штабс-капитана Громбчевского в Канджут” и что консул в Кашгаре Петровский уведомлен о предполагаемой поездке и ему предложено оказать Громбчевскому “всевозможное содействие и облегчение предполагаемого им путешествия”. Гирс также сообщил, что Громбчевский “предупреждён директором Азиатского департамента о необходимости держать себя как можно осмотрительнее и осторожнее с тем, чтобы предотвратить неблагоприятные последствия, которые легко могут вызвать обстоятельства появления русского путешественника в краях соседних с Индией”.

В Кашгаре Петровский лично проинструктировав и обязав Громбчевского всячески подчёркивать неофициальный, научный характер экспедиции, снабдил того письмами к хану.

Однако дальнейшие события показали, что вопреки намерениям, поездка Громбчевского получила сильнейший политический резонанс. В целях личной безопасности ему пришлось (как он пишет в дневнике) принять на себя звание русского официального посланника. И несмотря на то, что никаких обещаний канджутцам о военной и финансовой помощи он не давал, а лишь обещал донести их просьбу до российского императора, это вызвало резкое недовольство британцев. А уже по окончании экспедиции Громбчевский публично выступил за предоставление военной помощи Сафдер Али-хану, чем только подлил масла в огонь англо-русских страстей.

Получив столь веский повод, Британия, где силой, где подкупом, подчинила себе все гиндукушские княжества: Гилгит, Канджут, Читрал, поставив там послушных правителей. “Поездка Громбчевского в Канджут – писал Петровский, — торжественный его приём в Канджуте, его беседы с ханом возбудили в высшей степени подозрительность англичан и послужили окончательным поводом к занятию Канджута”.

А через год Громбчевскому пришлось лицом к лицу столкнуться со своим соперником, незаурядным английским разведчиком, Фрэнсисом Янгхазбендом. Эта встреча на памирских тропах стала одним из ярчайших эпизодов “Большой игры”.

Продолжение следует

На заставке: Экспедиционный отряд Б. Л. Громбчевского на бивуаке в саду российского консульства в Кашгаре (1888 г.). Научный архив РГО

В. ФЕТИСОВ