Эта беспрецедентная история произошла со мной и пятью инспекторами уголовного розыска. Она не соответствует понятию «душераздирающая», «страшная» или «леденящая кровь». Мы должны были умереть, но судьба милостиво даровала нам тот единственный шанс, о котором говорят: «Один шанс — из тысячи».

Подгадил сыщик. Он нарушил порядок задержания бандита и, немного бравируя, вёл урку, пристегнув одно кольцо наручников к его левой кисти, другое — к своей.
Момент конвоирования директива МВД излагает ясно и гласит: «… руки арестованного сводят за спину… и надевают наручники».
Допущенная капитаном вольность вроде бы пустяк, ведь главная задача выполнена — лиходей пойман, и нет разницы в каком виде доставить его в КПЗ. Но незаметная со стороны оплошность и… жизнь уймы людей повисла на волоске.
Задержавший громилу сыщик был профессионал, однако… однако обо всём по-порядку.

В моём кабинете зазвонил телефон. Я поднял трубку.
— Георгий, на Бакинской идёт перестрелка, — затараторил дежурный офицер, — спускайся, тебя ждёт начальник.
Через минуту я сидел в машине. Водитель рванул с места и мигом доставил нас на застроенную особняками улицу.
Ещё издали мы увидели толпу, люди показывая в сторону шоссе.
— Там труп, — уловил я чей-то крик.

Я выяснил ситуацию, разбил милиционеров на группы и поставил им задачу: обследовать территорию, найти свидетелей преступления и возможно утерянное оружие.
Трое инспекторов уже находились во дворе потерпевшего. Особым чутьём Искандер сыскал нужного нам юнца.
— Тебя как зовут, — мой заместитель отвёл его в сторону, — что здесь произошло?
— Полад, — хлипнул парень, — я сын хозяина дома. Мой отец собрал родню… Около девяти вечера в гостиной появились двое вооруженных людей. «Кто тут Аган, — рявкнул тот, что был выше ростом, — отвечайте, не то всех уложим». — Папа всерьёз их не принял, а мой дядя Феруз, лейтенант, сообразил — это не розыгрыш. Он вытащил свой пистолет и дважды стрельнул. Первая пуля угодила высокому в живот, вторая — мимо.
— Покажи, где сидела твоя родня, — сказал майор.
— Туда входить боязно, — запротестовал юнец, — папа и дядя лежат …
— Войдём вместе, — ободрил его Искандер, — нам нужно комнату осмотреть.
В громадном зале нашему взору предстала зловещая картина: перевернутый стол, битая посуда, трупы.
— Метко стреляет, гад, — я склонился над бездыханными телами, — и твоему дяде, и папе — прямо в сердце.
Полад сжал кулак:
— Мне бы только найти негодяя, задушу.
Я сочувственно взял его руку:
— Рассказывай дальше.
— Когда раненый бандит схватился за живот, второй стал палить в нас, и потащил друга вниз по лестнице.
— Он себя недолго утруждал, — заметил я, — хлопнул товарища в пятидесяти метрах от дома. Но сейчас меня интересует вопрос: с какой целью разбойник искал именно Агана, и какое мнение по этому поводу высказали твои гости?

Юнец утёр мокрый от слёз нос.
— Я ничего не слышал. У мамы инфаркт, она не в состоянии что-либо произнести, а её сестру отвезли в больницу. Хотя… дядя Мамед предположил… большие долги. Но папа никому не должен, он своей клиентуре вручал деньги в срок.
— Чем отец занимался, каких клиентов ты имеешь в виду, — спросил я.
— Папа — замглавы лесокомбината, распределял доски мебельным фабрикам и строителям. В наш дом приходили снабженцы со всей республики, они платили налом.

Мы вышли на улицу. Около ворот меня ждал опер Асланов.
— В карманах убитого найдены лишь сигареты, — доложил он.
— Вези Полада и его дядю, Мамеда, в РОВД, — сказал я, — пусть криминалист покажет им фото разыскиваемых, авось они кого-нибудь опознают.

Вскоре к нам присоединился эксперт-криминалист Пономарёв. Вадим усадил меня в авто и показал черно-белое фото:
— Вот кого ты ищешь.
Я глянул на мутное изображение человека с узким разрезом колючих глаз.
— Кто…
— Снимок давний, — вставил он, — лучше глянь на его биографию.

Вадим осветил фонарём мелко написанные строки: Кацоев Сергей, 1956 года рождения, кличка Монгол. Разыскивается шестью республиками СНГ.
— Ба-а, — вырвалось у меня, — так вот что за лютый зверь сюда пожаловал! Кацоев мокрушник, садист, занимается рэкетом. Теперь ясно почему дорога привела его на Бакинскую.
— Взять Монгола непросто, бандит живым не сдастся. А сейчас, Георгий, собери оперов. Шеф дал команду блокировать железнодорожный вокзал.
Я открыл дверь, но эксперт меня придержал.
— Умоляю, забери фотоальбомы из моей лаборатории. С материалами трудно работать, все снимки присланы МВД СССР ещё пять лет назад или взяты из древнего личного дела урки. Мамед их просмотрел, но Кацоева не узнал. Лишь благодаря моей настырности ты держишь сведения в руках. В составленном фотороботе я сначала уловил черты какого-то известного убийцы, а данные Кацоева сыскал позже.
— На эту тему поговорим завтра. Нам предстоит нелегкая ночь. Пока осмотри лежащий в кювете труп, возможно, его личность ты установишь, — миролюбиво заключил я.

Хотя поезда Ташкент-Москва на пути ещё не было, люди уже загромоздили перрон вместительными сумками, тюками, коробками. Каждый надеялся попасть в вагон первым, чтобы успеть оккупировать верхние полки, издавна приспособленные под перевозку груза.
Мы наблюдали за суетой.
— Челнокам живётся несладко, — молвил Искандер, — деды, бабули, юнцы — все занялись торговлей. На север везут фрукты, носки, постельное бельё. Назад — китайское шмотьё.
— Срубить деньги иной возможности нет, — ответил я, — цены на съестное растут не по дням, а по часам. Наши верхи бросили человека на произвол судьбы, так куда ж ему деваться?
Мы увидели начальника линейной милиции. Он соблюдал конспирацию и маскировался под торгаша, надев старый рюкзак.
— Духи, сигареты, лезвия, — предложил мне полковник, — товар импортный.
Эти слова значили: операция вступила в финальную стадию.

Поезд на Москву отходил через час. Опера вглядывались в лица людей, предъявлявших билет вожатому — не зевнуть бы, Кацоев мог наклеить усы, надеть парик, сменить одежду. Таким финтом он уходил от погони не раз.
Время тянулось медленно, особенно последние минуты. Наконец, проводник поднял флажок. Ещё несколько секунд и электровоз тронется с места.
Вдруг над толпой мелькнула голова капитана Алиева, и одновременно в моей руке ожила рация:
— Объект в седьмом вагоне! Беги туда, — крикнул помощник генерала.

Алиев сработал неплохо. Едва Монгол сжал поручень вагона, инспектор защёлкнул одно кольцо наручников на его левой кисти, второе — пристегнул к своему запястью, и вёл бандита мне навстречу.
По перрону моментально разнеслось:
— Задержан.., задержан, — и усталые от напряга милиционеры пошли к месту общего сбора.
Около здания таможни уже стояли руководители ГУВД, инспектора, медики. Внезапно Кацоев тормознул, глянул на них и во всю мочь зарычал:
— Меня ждёт вышка, но я откину копыта не один. До скорого свидания, мусора, — он сунул руку за пояс и … достал гранату… Рванул зубами кольцо… Швырнул на асфальт.

Этого никто не ожидал. Люди, охнув, застыли на месте. Вот она, смерть, лежит у твоих разом одеревеневших ног. Секунда, две, три… Надо хотя бы шагнуть назад или упасть как сноп, однако мы торчали, словно восковые фигуры, не дыша, устремив взор на металл.
Семь, восемь, девять … сейчас рванёт …
Раньше других опомнился Кацоев. Он рухнул на колени и стал вопить:
— Суки, ах суки! Туф-ту впарили.
Алиев повалил Монгола, заломил ему руки, надел вторые браслеты, а дюжина человек, не веря в своё спасение, выдохнула:
— Учебная… граната учебная… оказалась учебной.

Первые слова: «Мы живы волею судеб», — начальник смог произнести лишь в холле РОВД.
Полковник утёр слёзы.
— Сыщики не имеют права на оплошность. Впереди у них долгая жизнь, — хлипнул он.

P.S. Через два месяца Кацоева этапировали в генеральную прокуратуру России.

Три года спустя мне в руки попала одна из московских газет. В ней журналист коротко сообщал: «… Монгол удавил охранника, завладел его пистолетом… В ходе перестрелки он убит».

Георгий Лахтер (Мирвали Гулямов)
Ташкент — март, 1993 год

Сначала полыхнуло в Северной Герцеговине. Изнемогавшие под тяжёлым гнётом турецких налогов, её жители, летом 1875 года подняли восстание. Искрой послужило столкновения крестьян с турецкими сборщиками податей, вызвавшие кровавые схватки между христианами и мусульманами. Порта попыталось подавить возмущение с помощью армии, но встретила ожесточённое сопротивление. Мужчины вооружились, бросили свои дома и ушли в горы, а старики, женщины и дети, чтобы избежать поголовной резни, бежали в соседние Черногорию и Далмацию. Вскоре восстание охватило всю Герцеговину, а затем словно лесной пожар перебросилось в Боснию и Болгарию.

Восставших поддержала Сербия, которая с 1817 года имела статус автономии в Османской империи. Западные европейские державы в этом конфликте заняли сторону Турцию. Сербии был предъявлен своего рода ультиматум: “Коллективное заявление дипломатических представителей европейских держав в Белграде сербскому правительству”. В нём представители Австро-Венгрии, Англии, Франции, Италии и Германии, предупреждали, что, если сербское правительство допустит агрессивные действия против Порты, они не будут его защищать — хотя по договору 1856 года обязаны были это сделать. Фарисейская европейская политика, которая не изменилась и поныне. Однако, несмотря на давление коллективного Запада, Сербия и присоединившаяся к ней Черногория 20 июня 1876 года объявили Турции войну. По Балканам потекли кровавые реки.

Вскоре под давлением общественного мнения Франция, Англия и друге европейские страны были вынуждены кардинально изменить свою политику, и от поддержки Турции перешли к её осуждению. А случилось это в большой степени благодаря военному журналисту Януарию Мак-Гахану, корреспонденту английской газеты “Дейли ньюс”. Участник Хивинского похода, друг Кауфмана и Скобелева, он летом 1876 года вместе со своим давним знакомым американским консулом в Стамбуле Юджином Скайлером отправляется в Болгарию. К ним присоединились корреспондент одной из немецких газет и второй секретарь посольства России в Константинополе князь Алексей Церетели.

В своих репортажах из Болгарии Мак-Гахан описывал ужас, охвативший его при виде картины расправы над женщинами, стариками и детьми: “Мы натянули поводья, закричав от ужаса. Прямо перед нами возвышалась груда черепов, которые лежали вперемешку с другими частями человеческих тел… На всех телах были только женские рубахи. Они все были женщинами или девушками. Я насчитал свыше 100 голов, без учета тех, которые лежали внутри груды. Все они были отсечены от тел, все тела были без голов. Каждую из этих женщин обезглавили. Процедура была следующей: турки хватали женщин, раздевали их до рубах, отбирали все ценности и украшения, после чего многие из них насиловали женщину, а последний в очереди ее обезглавливал”.

Свидетельства Мак-Гахана, перепечатанные в американских и европейских средствах информации вызвали настоящий шок. Европа не могла поверить, что такие зверства творятся совсем рядом, под боком. Оппозиция в английском парламенте требовала объяснений от правительства, а Мак-Гахан продолжал посылать в лондонскую газету бьющие по нервам репортажи. За несколько дней он побывал в Пловдиве, Пештере, Пазарджике и селе Батак. Увидев своими глазами результаты тех зверств, которые совершили турецкие войска, американский корреспондент был потрясен: “Я приехал сюда уравновешенным и бесстрастным. – писал он — Боюсь от моей беспристрастности не осталось и следа, как, впрочем, и хладнокровия”.

Большинство выдающихся мировых политических и общественных деятелей заявили, что эта ситуация нестерпима. В Британии проводились массовые митинги. В поддержку болгар высказались такие авторитеты как Чарльз Дарвин, Оскар Уайльд, Виктор Гюго и Джузеппе Гарибальди.

Поддержка Османской империи в Европе таяла на глазах. Даже британская королева Виктория вынуждена была признать, что поражена репортажами корреспондента “Дейли ньюс”.

Но более всего неистовствали русские газеты, призывая к немедленному отмщению за мученически погибших братьев по крови и вере. Позабыв о своих политических взглядах и позициях подавляющее большинство населения России выступило за оказание помощи “братушкам”. На Балканы потянулись русские добровольцы, вливаясь в сербскую армию, во главе которой стал генерал Михаил Черняев.

Перейдя 2 июля 1876 года османскую границу сербские войска стали продвигаться вглубь, однако практически сразу были остановлены турецкой армией. Генерал Черняев не снискал славы в этой войне. Во-первых, под его началом были не те славные туркестанские полки, с которыми он брал Чимкент и Ташкент, а плохо обученные сербские солдаты, разбавленные неопытными русскими волонтёрами. Во-вторых, на этот раз ему противостояла мощная, профессиональная армия, отличающаяся дисциплиной, упорством, быстротой и решимостью. В этих боях на балканской земле ярко вспыхнуло имя турецкого генерала Османа-паши, янычары которого не боялись знаменитых штыковых атак русских солдат.

К концу октября 1876 года после ряда поражений сербская армия была рассеяна и перестала существовать. Путь на Белград был открыт и максимум через неделю передовые части армии Осман-паши должны были вступить в столицу Сербии. В Константинополе по этому случаю готовились к торжественному параду. Поспешили. Русский посол в Турции граф Игнатьев отправляет ноту правительству Османской империи, в которой в ультимативной форме говорится, что “если в течение двух суток не будет заключено безусловное, распространяющееся на всех воюющих перемирие сроком от шести недель до двух месяцев и если начальникам турецких войск не будет отдано решительных приказаний немедленно прекратить все военные операции, то дипломатические отношения между Россией и Портой будут прерваны”. В российском посольстве стали демонстративно укладывать чемоданы. Туркам пришлось останавливать свой победоносный марш, но Александра II было уже не остановить. 12 апреля 1877 года Россия объявляет войну Турции, и уже через месяц русские войска вступили на территорию Румынии.

Эти драматические события не могли оставить равнодушным Николая Каразина – патриота, душой и сердцем преданного России. В 1876 году он отправляется к генералу Черняеву, чтобы стать свидетелем борьбы славянских народов за своё освобождение. Его захватывающие корреспонденции и рисунки, сделанные пером, карандашом и акварелью ярко иллюстрировали походную и боевую жизнь Сербской армии. Они печатались в лучших европейских изданиях и принесли Каразину мировую известность.

Весной 1877 года он снова на Балканах, в качестве военного корреспондента газеты “Новое время” и журнала “Всемирная иллюстрация”. Надо сказать, это был первый опыт русской военной журналистики. В действующую армию отправились сразу тридцать пять представителей российских газет и журналов, среди которых выделялись талантливые писатели Вас. Ив. Немирович Данченко, Вс. Крестовский и Н. Н. Каразин. Иностранных корреспондентов было ненамного больше – сорок один.

На полях балканских сражений, Каразин встречает своих старых знакомых по туркестанской службе, в том числе Василия Верещагина. Туркестанцы — особая порода людей, героически проявивших себя на этой войне. Приведу небольшой отрывок из книги Немировича-Данченко “Год войны”: “Знаете, я ужасно боюсь за молодых солдат – обращается к своим Скобелев – Очень рискованное дело. […]. Я не останусь, как хотел, в резерве, а сам поведу их… Ах, если бы здесь были туркестанские войска!..Помните Андижан, Махрам?..спросил он у Куропаткина. Старые боевые товарищи только переглянулись молча, но видно было по лицам, что при одних названиях этих мест целый рой воспоминаний возник у обоих.

До войны слово ташкентец было почти бранным, а при поверке здесь оказалось, что ташкентцы именно лучшие люди. Они создали болгарское ополчение и сплотили его; из них – лучшие командиры частей, лучшие начальники штабов, лучшие боевые офицеры. Дмитровский, Куропаткин, Деннет, Боголюбов, Скобелев, Петрушевский, Соболев, Сахаров, — ими может, по всей справедливости гордиться наш генеральный штаб, а они всё своё боевое воспитание получили в Туркестане. Туркестанцы здесь – это открытые, простые люди, честно умирающие на своих постах, впереди своих частей. Чуть ротой или батальоном командует туркестанец – солдаты бестрепетно идут вперёд, они сверх того сыты, о них заботятся. […]. Между туркестанцами существует настоящее боевое товарищество, где бы и при каких обстоятельствах они не встречались друг с другом”.

Героически проявили себя и военные корреспонденты, под пулями выполняя свой журналистский долг. Особо хочется выделить Верещагина, который прошёл всю кампанию, был ранен при переправе через Дунай. После выздоровления участвовал в военных действиях в составе Передового отряда не только в качестве художника, но и как доброволец, нередко исполняя функции офицера Генерального штаба. О подвиге, который совершил Верещагин рассказал Каразин в своей корреспонденции и в вышедшей позже книге “Дунай в огне”. Дело было так.

Для успешного форсирования Дуная основных сил русской армии необходимо было нейтрализовать турецкие военные корабли-броненосцы, патрулирующие реку. Было принято решение заминировать проходы и отсечь речной флот противника от места переправы. С этой целью небольшая эскадра паровых и гребных шлюпок с минёрами вышла к месту минирования и пользуясь темнотой приступила работе. Их прикрывал паровой катер “Шутка” под командованием лейтенанта Н. И. Скрыдлова (будущего адмирала и командующего Черноморским флотом). Там же находился и Василий Верещагин, в прошлом морской офицер. Едва рассвело, турки, заметив русские лодки открыли огонь, с другого берега вступили в перестрелку русская артиллерия и стрелки. Под перекрёстным огнём минёры лёжа продолжали свою работу. Оставалось уже немного, когда внезапно появился турецкий корабль. “Шутка” c экипажем в десять человек отважно бросилась навстречу фрегату, вооружённому шестью крупнокалиберными орудиями и 150-ю пехотинцами на борту.

Но у “Шутки” был свой козырь – торпеды, с помощью которых можно было взорвать вражеской судно. Укрепив это смертоносное оружие на длинном шесте один из матросов приблизил его к борту броненосца. Увидев это, турки бросились в бегство. Стальной гигант позорно отступил. К сожалению торпеда не взорвалась – отсырел запал, но маленький катер, словно разъяренная кошка трусливую собаку, загнал турецкий корабль к самому берегу и под градом пуль русский экипаж вновь попытался взорвать торпеду и вновь неудача. В этом бою были ранены капитан и Верещагин. Турецкий же броненосец “Эрекли”, не стал испытывать судьбу и отошёл подальше. Минирование проходов было завершено, турецкий флот был надёжно заперт, а экипаж “Шутки” за этот бой отмечен наградами.

Как закончилась русско-турецкая война известно. В начале 1878 года русская армия подошла к Константинополю и турки запросили мирные переговоры.

Занятие русскими столицы Турции было абсолютно неприемлемо для Англии. Для противодействия этому, эскадра британского флота под командованием адмирала Джеффри Горнби, получила приказ войти в Мраморное море, продемонстрировав тем самым свою решимость противостоять намерениям России утвердиться на Босфоре.

Александр II не решился на жёсткий отпор и русские войска в Константинополь не вошли. 19 февраля в Сан-Стефано был подписан мирный договор между Османской империей и Россией, по которому северная часть Болгарии получала независимость, подтверждалась самостоятельность Сербии, Черногории, Румынии. Россия получала Южную часть Бессарабии с крепостями Ардаган, Карс и Батум. Также Турция обязывалась выплатить Российской Империи контрибуцию в размере 1,410 млрд рублей.

Результаты этого соглашения, однако, совершенно не устраивали западные страны и в июне 1878 года был созван Берлинский конгресс, на котором условия договора были пересмотрены. Македонская республика и восточная область Румынии возвращались Турции; Англия, не принимавшая участие в войне, получала Кипр; Германии досталась часть земель Черногории.

Военные корреспонденты разъехались по домам. Уезжает в Петербург и Николай Каразин, вернувшись к литературным и живописным занятиям. Итогом корреспондентской деятельности Каразина на Балканах стал двухтомник “Дунай в огне” и цикл рисунков, опубликованных в различных журналах. Но уже через год дальняя дорога вновь поманит художника и писателя. И снова это будет Туркестан.

Продолжение следует

На заставке: Н. Н. Каразин. Авангард 4-й стрелковой роты спешит на Шипку

В. ФЕТИСОВ