Новости Узбекистана

Лучше проинформировать, чем объяснять, лучше объяснить, чем оправдываться.

Ўзбекча Ўзбекча

Светлый сайт   

→ Доблестная служба (часть 2)

Доблестная служба (часть 2)


Доблестная служба (часть 2)

На третьем курсе Крупяк извела ненавистными «перфектами», я был отчислен и «загремел» в армию. Служил в Подмосковье, в Алабино, в королевских войсках - в стройбате. Из-за слабого слуха медкомиссия признала меня годным к нестроевой.

Командиром роты был капитан Максимчук – солдафон и пьянчуга, похлеще ремарковского Кнопса. Но с остроумнейшим армейским лексиконом: «Хохол без лычки, что бумага без печати», «Бери больше, кидай дальше». Апофеозом его на редкость восхитительного языка была поговорка «На хитрую ж… - х.. с винтом».
Савелий Крамаров вспоминал, что когда его призвали в армию, то старшина роты, увидев его лицо, сразу сказал, что служба ему не покажется малиной. И хотя своей физиономией я далеко отстаю от облика гениального комика, но и капитан Максимчук, первый раз увидев, сразу невзлюбил меня. В итоге 157 суток из двух лет доблестной службы я отсидел на гауптвахте.

Она располагалась при знаменитой Таманской. Начальник «губы» капитан Шаевич был еще больше отъявленной тварью. Под арестом полагалось пребывать наголо стриженным. И на обросших «дедов» Шаевич нахлобучивал фуражку и под корень стриг торчащие волосы.
Вот также, надевая на голову кухонный горшок, поступали цирюльники и в древней Руси. Но по остроумию их всех переплюнул мой махаллинский парикмахер Хасан. Закончив стрижку, он берет в руки зеркало и, показывая в нем затылок клиента, ласково заглядывает в глаза, и спрашивает:
- Не коротко?
Мне кажется, что именно с гауптвахты Таманской дивизии берут начало нынешние «панки».
На обед Шаевич выделял ровно пять минут. Урезал и так скудный солдатский паек, а сливочным маслом скармливал своих собак.

Однажды он отправил солдат ремонтировать свою квартиру. Они незаметно замуровали в стене куриное яйцо и проткнули иголкой. Через месяц в квартире стояло жуткое, как в кавказском Провале, зловоние сероводорода. Но самое интересное, что было невозможно определить, откуда исходит смрад, и ему пришлось выламывать все стены…

Я долго думал, как мне отвязаться от любезного капитана, и однажды меня осенило. Накатал в армейскую газету зарисовку о нашем шеф-поваре Эргаше.
Он сразу стал героем нашего времени. А я в его лице нашел покровителя. По этнической протекции Эргаш взял меня на кухню кочегаром.
Вот так я вытянул счастливый лотерейный билет!

Однажды в детстве, в бане на Пушкинской, я видел мужика, у которого чуточку ниже спины была вытатуирована батальная сцена из ада. На правой ягодице был выколот черт, лопатой швыряющий уголь в топку, а на левой – грешник, мучающийся в кипящем котле. Когда мужик шлепал ногами по мокрому полу, дьявол в унисон ему усердно двигал лопатой, а грешник – чертыхался от ужаса.

Зековский татуировщик был талантлив не меньше Чарыева!
Вот и мне, в доблестной армии, досталась несладкая участь того рогатого беса. Кстати, Вы не слышали анекдот о нем, времен «сухого закона»?

Бабе Яге захотелось интима. Прилетела с игривым предложением к Кощею.
- Иди к черту! - отвечает Кощей, - у меня же Василиса Прекрасная!
Села она на свою метлу и – к черту: «Давай отдохнем!»
Тот посмотрел на нее, почесал за ушами: «Тащи пол-литра!»
Вновь оседлала она свою метлу, через час вернулась с бутылкой. Бес наливает полный стакан, морщится, выпивает половину, а остальное – на голову и приглаживает между рогов. Через минуту этот акт повторяется.
- Черт, ты что делаешь? – возмущается Баба Яга.
А тот отвечает: «Как представлю, что сейчас предстоит, волосы дыбом становятся!»

Но я не роптал, словно этот черт. Дневальный будил меня в четыре часа утра, я шел в черную от копоти кочегарку, растапливал печи. Каждый день исправно разжигал огонь к завтраку, обеду и ужину, и садился за свои арабески.
Никогда не писалось так легко!

Глядя на колыхающийся в топках огонь, я вспоминал далекий Ташкент, свой солнечный дворик и синие горы. В голове постоянно вертелась фраза: «Кто хоть раз пил воду из Салара, тот обязательно вернется в Ташкент».
И эти слова согревали. Я знал, что мне не служить вечно, как медному котелку, и я вернусь в родной город.

Конечно, у Эргаша с Максимчуком весовые категории были разные: на одной чаше – четыре звездочки командира роты, а на другой – три сержантские лычки шеф-повара батальона. Но мой добрый земляк обладал явным преимуществом.
Как истинный узбек, он превосходно готовил. И был любимчиком самого большого гурмана - командира батальона. А ведь самый короткий и верный путь к сердцу мужчины - через его желудок. Каждые полгода комбат отпускал его в отпуск. Из родного Самарканда Эргаш привозил зиру, барбарис и кунжут. Эх, жаль, что я не записал его адрес, а как хотелось бы встретиться вновь.

Окружная армейская газета «На стройке» публиковала мои материалы, под которыми я витиевато подписывался «Военный строитель, рядовой Р. Шагаев».
Но самым восхитительным было то, что тогда в стране Советов не только давали советы, но и платили хорошие гонорары. Каждый месяц я исправно получал около сотни. И хотя не «зелеными», но я хорошо помню, что в той кочегарке, считая свои «деревянные», я чувствовал себя золотым мешком.

Батальонный почтальон Узун кулок быстренько доложил ненаглядному Максимчуку о моих «левых» доходах. С глубокого бодуна он вызывал меня к себе. Моё сердце радостно замирало: я знал, что сейчас он споет, изъезженную как старая пластинка, песенку под названием «До получки».
Он угодливо улыбался и сразу начинал с припева:
«Рядовой Шагаев, одолжи «четвертак!»

Я видел, что после вчерашней изрядной дозы дешевого портвейна «Отелло» мой капитан страшно мучается. Ведь это мерзкое вино, словно шекспировский мавр, днем веселит, а ночью - душит. И я с искренней жалостью, в его же кратком как телеграмма, лексиконе, отвечал:
«Базара нет! Но деньги – на книжке, а сберкасса – в Москве!»

Он тут же выписывал увольнительную, а я, не мешкая, доставал из кармана желанную купюру. Забирая сиреневую банкноту, он радостно мурлыкал: «До получки», и моё сердце ему подпевало: «Это сладкое слово – свобода!».
Я не был слабоумным и знал, что Максимчук скорее удавится, чем вернет долг, но зато я целых три дня не видел его тупую рожу. Тогда я понял, для чего зарабатывать деньги: чтобы тратить их с пользой.

В те годы юности я так хотел, чтобы песенка моего ненаглядного двойника Кнопса никогда не кончалась!
И сейчас я вспоминаю чистые, как слеза, строки из вольного сонета Саши Файнберга «Юность»: «Мне девятнадцать. Служба – не война. // Мундир сверкает. Не унять волненья. // Сержант эНэН дает мне увольнение. // А в городе суббота и весна.»
Словарный запас командира роты был заразителен. И поэтому бытовали забавные пословицы: «Ветер в харю, а я х….», «Что солдат любит больше - мясо или масло?» — «Мясло!», «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор». Действительно, за день каждый из нас выкапывал до восьми кубометров грунта, а это - два самосвала.

Зимой в Подмосковье стояли жуткие морозы, земля промерзала почти на метр. Самое трудное было продолбить этот слой, а дальше - легче. Выручал лом, который один остряк назвал «карандашом». «Деды» знали, что чем тяжелее лом, тем эффективнее. Вот и носили на себе двухпудовые «карандаши» по нескольку километров. Было в королевских войсках еще и табельное оружие - «БСЛ» и «МСЛ» - большая саперная лопата и малая.

В холода мы надевали две пар кальсон, брюки, а сверху еще — ватные штаны. Старшина роты по кличке Балабон тоже был еще тот шутник, любил повторять: «Отдыхать будете на том свете». Но по-отечески поучал древнему, несколько странному, но верному приёму: чтобы не обморозить руки, засовывать их в ширинку. И это спасало, ведь гениталии – не только сокровенная, но и самая горячая точка нашего тела.

В армии я часто вспоминал каменное выражение лица Крупяк, когда двигается только нижняя челюсть и понял, почему фрицы проиграли войну.
У них не было шутника Балабона!
Арийцы, со своей кастовой чопорностью, не признавали этот древний прием. И русский дедушка Мороз сыграл с немцами злую шутку.

После несравненного Максимчука, Москва была настоящим праздником. В пединституте имени Н. Крупской учились мои друзья Отабек и Марат. Я приходил к ним в общежитие и переодевался в гражданку.
Тогда впервые, в Пушкинском музее, я увидел работы Ван Гога. Мне нравилась репродукция его картины «Пейзаж в Овере после дождя», но когда увидел подлинник, то застыл от восторга. Я простоял у этой картины полдня, любуясь каждым мазком.
А через тридцать лет, в Париже, в музее д*Остен я увидел знаменитый «Автопортрет» этого импрессиониста.
Столица мира запомнилась навсегда. Я еще расскажу об этом.

Доблестная служба (часть 2)

Побывал я и на Новодевичьем кладбище, где ни шаг, так удивительный памятник. Недалеко от чугунной ограды и скромного надгробья Чехова был свежей холмик могилы Шукшина. На нем - море цветов, а к ветке склонившегося дерева кто-то привязал кисть красной рябины…

Стоял чудный октябрь. И вдруг забили колокола монастыря, они звучали не тоскливо и грустно, а звонко и торжественно, радостно приветствуя жизнь.
Вот такое же чувство охватывает и на мемориальном комплексе Шахи-Зинда в Самарканде. Кругом гробницы, но древние зодчие украсили их такими строениями и изразцами, что ими восхищаются люди всей планеты.

Доблестная служба (часть 2)

Такова философия Востока!
Но были в армии не только отморозки. Я дружил с замполитом части капитаном Городецким. Он никогда не матерился, всегда читал мои опусы и относился ко мне тепло.
Однажды он остановил меня: «Поедешь в пионерский лагерь оформителем?"
Из политуправления пришла телефонограмма: срочно прислать художника. А у художника нашей части была уйма работы и вот судьба улыбнулась мне.

Вызывает меня комбат подполковник Князев:
- Гагарина можешь нарисовать?
- Так точно, товарищ полковник!
Когда называешь начальство на ранг выше, то кашу маслом не испортишь.
Я знал, что это мой звездный час, вспомнил уроки Чарыева: в первую очередь надо передать главное. И, долго не думая, нарисовал в блокноте круглый скафандр, крупно вывел «СССР», ниже - окошко, а в нем глаза и брови, нос и рот с улыбкой до ушей.

Доблестная служба (часть 2)

Комбат внимательно посмотрел на мой рисунок первого космонавта Земли и спросил у Городецкого:
- Похож?
Городецкий незаметно подмигнул мне и выпалил:
- Так точно, товарищ полковник!
Экзамен я сдал на «пятерку», и на целых три месяца укатил в Щелково, где находилась детская здравница Московского военного округа.

Нас было три художника - три афериста, кому поручили оформлять пионерский лагерь к предстоящему лету. Каждое утро, к приезду директора, мы меняли местами плакаты, и он не замечал подвоха. Жаловались, что кончилась краска.
Конечно Щелково не Юсупхана, но места удивительно красивые. Я нес ведро краски через рощу, чтобы продать в соседней деревне и в голове крутилось есенинское «березовый ситец России».
Не жизнь была, а лафа!

Уже и забыл, что служу в доблестной армии, когда за мной приехал старшина.
…С тех пор прошло сорок лет. Со стороны виднее. Раньше я думал, что служба в армии – это вычеркнутые из жизни годы. Но, нет, за эти два года я окреп физически, научился никогда не унывать, работать с ломом, мастерком и отвесом. Я узнал, для чего еще надо расстегивать ширинку…

Рустам ШАГАЕВ, для сайта «Новости Узбекистана».
Комментарии
Вопрос: сколько будет три плюс три (ответ цифрой)
Топ статей за 5 дней

Пенсионный фонд объяснил, что должны сделать пенсионеры, чтобы продолжить получать пенсию на карту или перевести ее в наличные деньги

Когда Ташкент переведут в «красную» зону (опрос)

В штабе по борьбе с коронавирусом объяснили, почему Ташкент не переведен в "красную" зону

Несколько городов Ташкентской области переведены в "красную зону"

expo
Похожие статьи
Теги
Р. Шагаев, Биография