О Ташкенте в годы войны. Воспоминания эвакуированной

Редкий текст нашла в своем архиве.

В конце 1980-х годов к нам в редакцию журнала «Молодая смена» (мое первое место работы) пришла очень немолодая женщина по имени Надежда Крикун, принесла свои переводы с чешского. Это была вдова Абрама Эфроса, известного литературоведа, искусствоведа, театроведа, переводчика, который в годы войны был в эвакуации в Ташкенте. Увы, тогда мы слишком мало знали и об Абраме Эфросе, и о Соломоне Михоэлсе, и о многих других личностях, – поразительных, более чем значимых в истории культуры! – о которых Надежда Саввишна рассказывала как о своих старинных знакомых…

Тем более ценен сохранившийся у меня отрывок из ее воспоминаний, которые она тогда предложила для публикации (мы напечатали их в сокращении). Потому что веет от этих воспоминаний дыханием правды…

Лейла Шахназарова

Надежда КРИКУН

ВОСПОМИНАНИЯ ЭВАКУИРОВАННОЙ

…Медленно, отсчитывая километр за километ­ром, эшелон, в котором находились студенты и пре­подаватели двух московских вузов – Университе­та и Института философии, литературы и истории, – двигался к Ташкенту.

Был декабрь 1941 года… Была война. Перегру­женные эвакопоезда – грузовые, пассажирские – направлялись в тыл страны, а со стороны Урала, Сибири шли составы с войсками и военной техникой.

Мы, первокурсники ИФЛИ, уже вкусили от суро­вой и жестокой правды войны. Обстреливаемые пулеметами с немецких истребителей, рыли проти­вотанковые рвы за Смоленском, в верховьях Днеп­ра. Впервые в те августовские дни 1941 года воочию увидели трагедию нашего отступления. Мы прочли ее в глазах солдат: оборванные, окровавленные, плохо вооруженные, они шли через деревню, где мы были расквартированы.

«Уходите, бросайте все и уходите, – сказал один из них, видно, старший по званию, хриплым, срываю­щимся голосом, – вы уже в тылу у немцев. Впереди их танковый десант… Выходите к Вязьме… Лесом…»

Быстро собравшись, мы двинулись, как нам было сказано, лесом, в стороне от дорог, на Вязьму. Ее бомбили. До Москвы добрались ночью на открытой платформе какого-то товарняка.

Ночное небо Москвы бороздили прожекторы ПВО, в темной вышине рвались зенитные снаряды. Порой слышался характерный гул вражеских бомбардировщиков, прорвавшихся сквозь заградитель­ный огонь зениток в небо столицы, и характерный свист падающих фугасок.

Отсидевшись в бомбоубежище Белорусского вок­зала, мы добрались до своего общежития в Растор­гуевском переулке и, наскоро приведя себя в поря­док, поспешили в институт, находившийся в Соколь­никах.

Там еще висел на входной двери некролог. В бо­ях за Москву была убита Лия Канторович, наша студентка. На фронте уже были многие студенты ИФЛИ, среди них Семен Гудзенко и Павел Коган. Два поэта. Один умрет от тяжелых ран через восемь лет после победы, другой будет убит в 1942 году на фронте.

Первый начнет свой путь поэта строками:

Когда на смерть идут – поют,
а перед этим
           можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою –
час ожидания атаки...

А другой – романтик, наследник Багрицкого и Грина – войдет в жизнь послевоенных поколений своей знаменитой «Бригантиной»:

И в беде, и в радости, и в горе,
Только чуточку прищурь глаза, –
В флибустьерском дальнем
                     море
Бригантина поднимает паруса.

…Был конец октября. Несколько дней – а в тот год зима была холодной, ранней, уже понемногу падал снег, – продолжалось оборудование выде­ленных нам грузовых вагонов. Улицы Москвы были серыми и угрюмыми. Всюду запах гари. Ветер поды­мал в воздух пепел, клочки обгорелых бумаг. По­рой понизу стелился густой сизый дым: жгли архи­вы, служебные бумаги… Вспоминалось толстовское описание пожаров в Москве 1812 года.

Путь в Ташкент был долог – полтора месяца. Было голодно, ели гороховые концентраты, разве­денные водой. Начался сыпной тиф. Первых боль­ных оставили в Кызыл-Орде, затем в Арыси. Осталь­ных поместили в сыпнотифозные больничные бара­ки уже в Ташкенте.

Над Ташкентом было низкое серое небо. Падали на землю крупные мокрые снежинки и тут же таяли. Было сыро, зябко. На вокзале толпы людей. Идет разгрузка прибывающих эшелонов, отправка войск.

Пробравшись со своим рюкзачком сквозь толпу, я оказалась на широкой, мощенной булыжником вокзальной площади.

И здесь разместилось несметное число эвакуи­рованных. Женщины, старики, дети… Укрытые одея­лами, клеенками, с узлами нехитрого скарба, кото­рый наспех удалось прихватить зачастую уже из горящих домов. Плач детей, горестные причитания стариков, смешение языков украинского, еврейско­го, белорусского, польского…

Все это звучало над площадью, как стон. Как неумолчный сигнал беды. Что-то будет с ними, смо­гут ли найти пристанище в этом чужом им городе?.. А лю­ди все прибывали и прибывали.

Тут я увидела, что к беженцам на площади то и дело подходят какие-то люди из местных жителей, среди них, должно быть, представители райсове­тов, партийных организаций… Вот одна, другая третья семья отделяется от толпы. Вещи грузят на арбу или ручную тележку и отъезжают прочь…

Ташкент делал все, чтоб укрыть, сберечь людей, искавших здесь приют, избежав­ших гибели на долгих и трудных дорогах. Я видела, как местные женщины – и русские, и узбечки – подходили к толпе и, выбрав себе «для уплотнения» одинокую женщину с детьми, уводили домой…

Часто эти объединения людей в беде превра­щались в братство, скрепленное горем, в кровную связь. Женщины работали, поддерживая и подбад­ривая друг друга, ждали писем с фронта, добывали хлеб для детей.

…Я знаю Ташкент вот уже сорок лет и, перебирая в памяти все эти годы, смело могу сказать, что воен­ная пора в истории города отмечена высоким духом братства, соучастия, милосердия и человеколюбия.

Сейчас мы много говорим о братстве, интернацио­нализме и, вместе с тем, встречаясь порой с людьми, почему-то прежде всего пытаемся выяснить их на­циональную принадлежность. Русский, казах, узбек, еврей? Тогда же и в голову не приходило останав­ливаться на этом: все мы были дети одной матери – Родины, а она была в беде.

В те тяжкие годы мы были братьями в великом акте взаимопомощи, в той человечности, о которой не говорили, но которая проявляла себя каждоднев­но и была одним из бесценных наших достояний…

…Я шла по Ташкенту, радуясь простору после тесноты теплушек. Очереди у магазинов, улицы, покрытые опавшей листвой, тоскливое шуршанье ветра в деревьях… Тревога и озабоченность, став­шие уже привычными, на лицах людей.

Уезжая из Москвы, мы с мужем, А. Эфросом, – он уехал раньше с писательским эшелоном в Анди­жан, – договорились, что будем искать друг друга через Соломона Михайловича Михоэлса, замеча­тельного артиста, возглавлявшего эвакуированный в Ташкент Еврейский театр, ГОСЕТ, как его со­кращенно называли.

У Михоэлсов, здесь в Ташкенте, я познакомилась с Полем Арманом. Это было в доме № 84 по Пуш­кинской улице, где кроме семьи Соломона Михай­ловича жили эвакуированные ученые: академик Ю.Р. Виппер, В.М. Жирмунский, Пиксанов. Жил в этом доме и Якуб Колас. Поль Арман был личностью легендарной – танкист, герой войны в Испании. Бы­ло известно, что еще до войны он был незаконно репрессирован: его арестовали на следующий день после того, как вручили Золотую Звезду и орден Ленина за мужество и героизм в борьбе с фашизмом в Испании. Такое же мужество он проявил в заключении в «диалоге» со следователем.

К счастью, вскоре его освободили, восстановили во всех званиях. В Ташкент он был направлен пре­подавать в Академии бронетанковых войск, носив­шей тогда имя Сталина (среди курсантов академии был тогда и сын Б.Л. Пастернака, Женя Пастернак).

В 1942 году Поль Арман вновь вернулся на фронт. Погиб он на Волховском фронте.

Исподволь, естественно и просто началось в Таш­кенте сближение эвакуированной интеллигенции с местной, узбекистанской. В области литературы оно началось с переводов, и тут лидировал Н. Ушаков, мастерски владевший искусством поэтического пе­ревода.

На вечерах Союза писателей устраивались чтения этих переводов. Мы знакомились с творениями Айбека и Алимджана, Шейхзаде и Гафура Гуляма…

В здании нынешней консерватории были размещены ученые АН СССР. Здесь, в этом здании, Алексей Толстой читал свою истори­ческую драму «Орел и орлица». Чтение его потряса­ло. Это был лучший театр одного актера, который мне доводилось видеть. В этом тесном общении рождались творческие и личные контакты.

Однажды, зайдя к Михоэлсам после занятий в университете, я увидела там людей мне незнакомых. Как потом оказалось, это были режиссер Маннон Уйгур, ученик и соратник Хамзы, и Етим Бабаджан, тоже видный театральный деятель Узбекистана. Шли переговоры о постановке в театре имени Хамзы пьесы Хамида Алимджана «Муканна», где воспроиз­водились события далекого прошлого края – вос­стание местных жителей против арабского нашест­вия.

Потом я была на премьере этой постановки – превосходного плода художественного содружест­ва…

Публикацию подготовила Лейла Шахназарова.

Окончание следует.