К середине 19 века, главные среднеазиатские государства, по-прежнему были погружены во взаимные распри.

В сентябре 1859 года эмир Афганистана Дост Мухаммад, выступил против Кундузского и Мейменского ханств, расположенных на левом берегу Аму-Дарьи. Одновременно из Кабула в Бухару были отправлены послы для установления дружественных отношений. Однако, дружественным,назвать это посольство, можно было лишь c большой натяжкой. Почти в ультимативной форме оно потребовало от бухарского правителя передачи Афганистану таких городов как Карши, Каракуль и Чарджуй (Чарджоу). О посольстве стало известно в Оренбурге и генерал — губернатор А. А. Катенин, тут же заподозрил в этом происки англичан. Возможно какие-то основания для подобных подозрений у него и были. Британские власти ещё со времён посещения Бухары Александром Бернсом, задумывались над использованием Аму-Дарьи для проникновения в Среднюю Азию.
Города на бухарском берегу Аму-Дарьи, Чарджуй и Каракуль, занимали очень выгодное стратегическое положение и, владея ими, можно было добиться господствующего положения в регионе. Катенин пишет в Петербург: “Эмир такими требованиями поставлен в самое затруднительное положение, не знает, что ответить послам…Можно предполагать, что англичане решились образовать в Средней Азии сильное государство”.

Но несмотря на то, что афганские войска уже вышли к берегам Аму-Дарьи, несмотря на угрозы и посулы, раздаваемые афганскими послами, эмир Бухары Насрулла, ответил отказом.

Дост Мухаммад, неудовлетворённый этим ответом, отправляет новую миссию с ещё более жёсткими требованиями: фактически передать под афганский контроль Шахризябское бекство, выделив его из состава эмирата и передать Афганистану ещё и город Керки.
В ответ Насрулла-хан отправляет против афганцев 12-тысячную армию. Весной 1860 года бухарское войско форсировало Аму-Дарью у города Керки, однако до крупных столкновений дело не дошло. В бухарской армии начался разброд и разложение. К тому же в это же время обострились отношения между Бухарой и Кокандом, и Насрулла-хан вынужден был отозвать войска. Кундуз перешёл под власть Кабула. Ослабевший, теснимый с двух сторон, эмир Бухары не смог поддержать мелкие бекства на левом берегу Аму-Дарьи в их противостоянии с Афганистаном, и значительные территории, населённые узбеками, таджиками и туркменами отошли к Афганистану.

Примерно в это же время, в Коканд, прибывает британский агент Абдул Маджид, в задачу которого входило установление контакта с правящим там Малла-ханом. Агент должен был передать тому подарки и письмо с предложением установить дружеские отношения с Британской Индией.
Кокандское ханство, как и Бухара, входила в зону пристального внимания Англии.

Британская разведка того времени представляла собой хорошо налаженную систему непрерывного сбора информации военно-политического и географического характера в Афганистане, Памире и Восточном Туркестане, как силами, тайно работающих офицеров, так и так называемых пандитов. Пандиты вербовались из числа местного населения и получали специальную подготовку по геодезии, топографии, а также обучались искусству маскировки и использованию легенд прикрытия. В романе Киплинга “Ким” хорошо описано такое обучение. Пандиты имели большие преимущества по сравнению с европейцами. Зная местные языки и обычаи, они более свободно растворялись в местной среде. Как система подготовки разведчиков и топографов из числа местного населения –она была основана майором Монтгомери в 1863 году. Но и до этого британцы использовали местных жителей в разведывательных целях.Так, в 1848 году некто Алладад, был отправлен с секретной миссией в среднеазиатские ханства. Основной целью английского эмиссара было склонение их правителей к антирусской политике. Алладад сумел посетить Бухару и Коканд, но на обратном пути в Бадахшане (независимое государство на Памире), был опознан как английский шпион и казнён.

Получив информацию о миссии Абдул Маджида в Коканд, Петербург поручает оренбургскому генерал – губернатору А.П. Безаку, сменившему скончавшегося А.А. Катенина, внимательно отслеживать действия Британии в Средней Азии, поскольку Малла-хан, после потери Ак-Мечети, пребывал в тревоге, и стремился получить английскую военную помощь. Британия, однако, хоть и была заинтересована в усилении Коканда, действовала в этом направлении весьма осторожно.

Майор Х. Б. Эдвардс, проводивший переговоры с кокандским посольством, прибывшим в Пешавар в 1854 году, писал: “Я считаю, что в наших интересах представить Коканду любую поддержку, которая может спасти его от участи стать русской провинцией (в противном случае эта участь ожидает его в самом скором времени), имея ввиду, однако, чтобы эта поддержка была пропорциональна цели и не была бы рассчитана на то, чтобы вовлечь нас в военные операции вдали от наших владений”.

Несмотря на нежелание англичан оказать прямую военную поддержку, Коканд активно готовится к военным действиям против России. Информация об этом непрерывно поступает в Оренбург. О том же сообщает и генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорд. По его сведениям, кокандские чиновники объезжая казахские и киргизские поселения отбирают для нужд армии лошадей и скот. Укреплялись Пишпек, Мерке, Аулие-Ата и другие аванпосты ханства, а в Ташкенте сосредотачивались крупные военные силы.

Но и Россия готовилась к дальнейшей экспансии. 24-го января 1859 года в Петербурге состоялось заседание Особого совещания, на котором присутствовали высшие государственные деятели. На нём было одобрено предложение Гасфорда о занятии Пишпека в качестве «опорного пункта для будущих границ”.

«В предлогах для войны не могло быть недостатка: мы были на протяжении нескольких тысяч вёрст в столкновениях с кочевыми племенами, которые тревожили нас своими набегами”, писал впоследствии сменивший Гасфорда Дюгамель. Однако, для этой акции необходимы были точные сведения о местности, для чего решено было отправить разведывательные отряды в район Пишпека и к озеру Иссык-Куль.

Весной 1859 года отряд под командованием старшего адъютанта штаба Сибирского корпуса штабс-капитана Михаила Ивановича Венюкова и войскового старшины Шайтанова направляется на рекогносцировку «правого берега реки Чу, против Пишпека и местности на 100 – 200 вёрст далее вниз по реке”. Венюкову предписывалось хранить в строгой тайне главную цель экспедиции – подготовку взятия Пишпека.

12 мая 1859 года отряд, состоявший из 2-х рот пехоты, одной сотни казаков, взвода горной артиллерии, двух ракетных станков и сотни джигитов, выступил из Верного.
Через пять дней отряд подошёл к подъёму на перевал Кастек, где было начато строительство укрепления. В конце мая Венюков, оставив в Кастеке под командованием Шайтанова часть людей для возведения укрепления, с остальным отрядом, через перевал Беш-Майнак, преодолел хребет и спустился к реке Чу.
Надо сказать, продвижение отряда Венюкова не осталось незамеченным. Навстречу ему выступили кокандцы. Однако вступить в бой не рискнули и издали наблюдали за его действиями.

Видя нерешительность противника, Венюков предлагает напасть на Токмак и разрушить его, но, не получив на это разрешения начальника Алатавского округа подполковника Колпаковского, отправляется дальше. 10 июня отряд подошёл к Пишпеку, где остановился на временную стоянку. Комендант крепости Атабек попытался поднять окрестных киргизов против русского отряда, однако в этом не преуспел.

Поход Венюкова был весьма успешен. Его отряд в течение мая-июня 1859 года прошёл свыше 600 вёрст. Было основано укрепление Кастек, проведены съёмки местности, сняты планы кокандских укреплений и собраны обширные материалы о бассейне реки Чу. Потерь, при этом, удалось избежать, поскольку боевых столкновений не было.

Впоследствии М. И. Венюков станет известным военным исследователем. Им написан целый ряд работ по географии, этнографии и истории Туркестана и Семиречья. За многие годы работы в Туркестане он настолько полюбил этот край, что пожертвовал Русскому географическому обществу немалый капитал, проценты с которого предназначались на премии за работы по изучению Туркестана.

Тем временем Малла-хан, встревоженный вестями из Пишпека, отправляет в Чуйскую долину войска — пятитысячный отряд под командованием Рустем-бека. Задачей отряда было, разрушив Кастек, идти дальше на укрепление Верное.

Получив информацию об этом, командующий войсками в Заилийском крае полковник А. Э.Циммерман выступил с отрядом из Верного и 8 июля прибыл в Кастек. Этой же ночью кокандцы атаковали русское укрепление. Атака была отбита, и с рассветом русские войска выступили навстречу противнику. После короткого боя на реке Джирин-Айгыр враг был разгромлен.

Успех под Кастеком сподвиг Циммермана к дальнейшим активным действиям. С отрядом пехоты и конницы в 1750 человек при 15 орудиях он 23 августа вышел из Кастека, перешёл реку Чу и двинулся на Токмак. После артобстрела, продолжавшегося чуть более часа, крепость сдалась. После этого гарнизон был отпущен со всем имуществом, а крепость разрушена. 29 августа к Циммерману присоединился отряд подполковника Колпаковского с казачьей сотней и 150-ью джигитами казахского султана старшего жуза Тезека. Объединённый отряд выступил из разрушенного Токмака и на другой день подошёл к Пишпеку. Циммерман предложил гарнизону сдаться. После отказа началась осада и на пятый день крепость пала.

Во время боёв за Пишпек произошёл удивительный случай. Выстрелами артиллерийской батареи под командованием штабс-капитана Обуха, неприятельские пушки, расположенные на одной из пишпекских башен, были сбиты, а одно ядро попало прямо в канал крепостного орудия и застряло в нём.
Через несколько дней после победы началось разрушение крепости. Солдатам помогало свыше 600 ликующих киргизов, сбежавшихся со всех окрестных аулов. Стены срывали, постройки взрывали, сжигали, крушили так, будто хотели втоптать в землю саму память о крепости.
Успешные действия Циммермана послужили образцом для всех последующих осад кокандских крепостей. Сам Аполлон Эрнестович за эти заслуги был произведён в генерал-майоры.

В 1862 году Колпаковский вновь овладел Пишпеком. На этот раз там был оставлен русский гарнизон. Вторичное взятие кокандской крепости стало важным шагом на пути соединения Сибирской и Сырдарьинской укреплённых линий, о чём задумывались ещё с 1854 года. Со взятием Пишпека открывалась возможность беспрепятственного движения на Аулие-Ата.
Вопрос о соединении линий 23 февраля 1863 года обсуждался на заседании Особого комитета, где было принято решение назначить действия по этой операции на 1864 год.
В плане, утверждённым Александром II, предусматривалось, что с весны 1864 года войска Оренбургского корпуса начнут наступление вдоль реки Сырдарьи, а отряды Сибирского корпуса овладеют городом Аулие-Ата.

Таким образом, к концу 1863 года в результате активных действий русских войск со стороны Семиречья, проведения разведывательных рекогносцировок, строительства дорог, постов и укреплений была завершена подготовка к активной фазе завоевания Средней Азии. Завоевания, которое началось с овладения Ташкентом.

Продолжение следует

Источники используемые в девятой части:
1. Халфин Н. А. Политика России в Средней Азии (1857-1868). — М.: Издательство восточной литературы, 1960.
2. Русское знамя в Средней Азии // Исторический вестник. № 4. 1899.
3. А. В. Постников. Схватка на “Крыше мира”. Политики, разведчики и географы в борьбе за Памир. Монография в документах. М. Памятники исторической мысли, 2001.
4. “Описание военных действий в Заилийском крае в 1860 г. и журнал осады кокандской крепости Пишпек”. СПб. 1861.

На титульной фотографии “Строй Бухарских войск. Шахрисабз”. Вторая половина XIX века.

В. ФЕТИСОВ

Весь народ Узбекистана с большим удовлетворением и энтузиазмом встретил Постановление Президента Республики Узбекистан Шавката Миромоновича Мирзиёева «О праздновании 100-летия со дня рождения выдающегося государственного деятеля и писателя Шарафа Рашидова», принятого с целью возвеличивания памяти и достойного празднования 100-летия со дня рождения выдающегося государственного деятеля, известного писателя Шарафа Рашидова, возглавлявшего нашу республику в чрезвычайно сложные и тяжёлые годы, самоотверженно трудившегося во имя её развития, своей общественной и творческой деятельностью внёсшего большой вклад в развитие национальной литературы и культуры…

На снимке в центре (слева направо): Ш.Р. Рашидов, М.М. Мусаханов и Р.К.Камбаров беседуют с активистами Зангиатинского района Ташкентской области.
У нас нет традиции канонизировать святых, но Шараф Рашидов уже давно для миллионов людей находится под ореолом святого-мученика шахида и пользуется славой национального героя, создавшего Навоийскую, Сырдарьинскую и Джизакскую области, обновившего Голодную, Джизакскую, Каршинскую и Сурхан-Шерабадскую степи, превратившего эти пустынные земли в цветущий край, построившего Ташкентский метрополитен и установившего в столице Узбекистана одну из высочайших телебашен мира…

Знакомясь с постановлением, я вспоминаю 70-е годы прошлого века, когда работал в Зангиатинском районе Ташкентской области. Работая в этом районе, которым многие годы руководил Герой труда Рахматилла Камбаров, мы постоянно чувствовали пристальное внимание и заботу главы нашей республики Шарафа Рашидовича Рашидова и руководителя Ташкентской области Мирзамахмуда Мирзарахмановича Мусаханова…
Мой отец – Абдулхак Таиров ряд лет работал председателем колхоза имени Максима Горького, который в 1959 году, наряду с колхозами имени Калинина, Ворошилова и Жданова (названия были специфическими для того времени), был объединён в одно хозяйство – совхоз имени «ХХI партсъезда». Посевная площадь нового совхоза составляла 2269 гектаров. Со временем отец стал директором этого совхоза. Руководить этим крупным хозяйством ему самоотверженно помогали такие знатоки сельского хозяйства как Киргизбайата Абдувалиев, Мизроп Камалов, Рахим Дадаходжаев и другие.

Работая в совхозе, отец часто рассказывал с восхищением о руководителе молодёжной бригады данного хозяйства Рахматилле Камбарове, о его инициативах, получаемых им высоких урожаях. Героя рассказов отца мы знали с детства. О нём тогда часто писала республиканская печать. Он являлся членом бюро Кибрайской районной молодёжной организации, которую тогда возглавлял будущий «Заслуженный работник сельского хозяйства Узбекистана» Агзам Киргизбаевич Абдувалиев.

Не случайно его вскоре заметило руководство республики, лично Шараф Рашидович Рашидов. Рахматилла Камбаров со временем возглавил родное хозяйство, а в начале 1973 года стал руководителем Зангиатинского района, в состав которого входил его совхоз, который ныне называется «Мустакиллик» («Независимость»).

В начале 1973 года, перед избранием руководителем района, Р.Камбаров побывал на беседе у Шарафа Рашидова, который остался им очень доволен.
«В первый же год руководства Р. Камбарова, район достиг результатов больше, чем в предыдущие годы, усилилось обеспечение города Ташкента высококачественными овощами, картофелем, фруктами и виноградом, — рассказывает бывший председатель Зангиатинского райисполкома Батыр Ташходжаев. — Об этом узнал Шараф Рашидов и лично по телефону поздравил Р. Камбарова. У Шарафа Рашидова усилилось внимание к данному району. Он по пути или специально приезжал в наш район. Бывая у нас в районе, Шараф Рашидович часто говорил: «Спасибо его отцу, воспитавшему такого сына как Рахматилла Камбаров. Он достойный потомок святого Зангиаты и мой лучший ученик».

Успехи, достигнутые Зангиатинским районом, послужили основанием для проведения на базе хозяйства «Хасково» республиканского семинара по сельскому хозяйству. В заключение семинара выступил Шараф Рашидов и сказал: «Этот район в вопросах сельского хозяйства, особенно овощеводства, является университетом». Это была большая оценка деятельности всего актива района во главе с Р. Камбаровым.
Ветеран труда Абдуфаттах Абулкасымов вспоминает: «Однажды мы сидели в кабинете Р. Камбарова и обсуждали соответствующие вопросы. Вдруг Р. Камбарову позвонил Шараф Рашидович и сказал: «Я сейчас еду в Янгиюльский район. В 11.00 буду у Вас. Пригласите к себе также директора Института овоще-бахчевых культур и картофеля Юльбарса Каримова».

В точно указанное время мы встретили руководителя республики. В руках у Шарафа Рашидова были две семенные картофелины. «Это вам подарок из Аравии. Оказывается очень урожайный сорт», — сказал он. Одну картофелину Ш.Рашидов отдал Ю. Каримову другую Р. Камбарову. Потом с улыбкой сказал: «Посмотрим, кто быстрее размножит этот картофель». Шараф Рашидов ещё немного побеседовал с Р. Камбаровым и уехал…
Одну картофелину мы посадили в колхозе «Узбекистан». Уход за ним под контроль взял лично Р. Камбаров. Получили урожай — 48 кг картофеля. На следующий год ещё больше. В последующем году ожидался ещё больший урожай. Перед тем как копать, Р.Камбаров пригласил Шарафа Рашидовича. Руководитель Узбекистана приехал прямо в поле. Он был очень рад большому урожаю и сказал : «Я верил, что Вы обязательно добьётесь высокой урожайности. Я из-за дальнего зарубежья, в своём кармане привёз эту картошку. Вы меня не подвели. Спасибо вам».

Ветеран труда Хамидулла Ахмедов вспоминает: «В декабре 1980 года случилось сильное землетрясение. Очень пострадал кишлак «Назарбек». Одним из первых в кишлак приехал Р.Камбаров. Побывал во дворах сельчан, особенно сильно пострадавших. Поднял настроение людей. Призвал не паниковать, заверил в оказании всемерной помощи. Вскоре приехал Шараф Рашидович. Лично ознакомился с работой по устранению последствий землетрясения, побывал в семьях пострадавших. Дал соответствующие указания, чтобы вся работа была качественной.
Уезжая, Шараф Рашидов обратившись к собравшимся людям сказал: «Кишлак «Назарбек» замечательное место. Он станет ещё краше. К населению будет проявлено максимум внимания и заботы. Я в этом уверен. Здесь работают республиканский и областной штабы. Районом руководит замечательный человек, наш брат Рахматилла Камбаров. Так что всё будет хорошо».

Рахматилла Камбаров имел широкий кругозор, хорошо разбирался не только в сельском хозяйстве, но и в литературе и в искусстве, отлично владел народной дипломатией. Поэтому по инициативе Шарафа Рашидова в 1981 году он был командирован в Париж.
Известный журналист Юлдаш Мукимов так пишет в своих воспоминаниях «В сентябре 1981 года, мы вместе с Рахматиллой Камбаровым были в столице Франции Париже.
Р. Камбаров был руководителем делегации Узбекистана на юбилее газеты «Юманите». В дни праздника действовала ярмарка нашей республики. Она привлекла всеобщее внимание. Каждый день в громадном котле варилось любимое узбекское блюдо – плов, вызывавшее всеобщее восхищение. В один из дней на ярмарку прибыли французские политики во главе с Жоржем Марше. Попробовав фрукты, покушав плов Жорж Марше был очень доволен и пошутил: «Все эти консервы из фруктов и овощей, различные вина, конечно произведены в Узбекистане. А эти коньяки и водка, видно из других стран?» «Нет, — сказал Р. Камбаров, — и водка и коньяк напоены солнечными лучами нашего края, произведены у нас», и с гордостью показал этикетки на которых было написано: «Тошкент» и «Самарканд»…

Шараф Рашидович Рашидов воспитал целую плеяду талантливых руководителей, представителей литературы и искусства, науки, других сфер, которые и сегодня принимают активное участие в строительстве великого будущего Узбекистана, укрепляют независимость нашей страны. Вечная память и слава замечательному сыну узбекского народа, выдающемуся государственному деятелю и писателю Шарафу Рашидовичу Рашидову.

Носир ТАИРОВ,
политолог

(При подготовке данного материала использованы личные воспоминания автора и факты, а также фотография из книги журналиста Юсуфа Бердиева «Мудрая жизнь», опубликованной в 2004 году (Юсуф Бердиев “Ҳикматли дунё” Тошкент, Ўзбекистон Республикаси Фанлар академияси “Фан” нашриёти 2004)

Как же я люблю весну!
Вот вылезли листья ирисов у дома, вот набухли почки на сирени, вот появилась мать-мачеха, значит, зима уж точно не вернется.
Правда, то дожди, то похолодание на черемуху и майские, а как-то в мае, когда довольный народ посадил картошку — пошел снег….
Но я знала и другую весну. Весну без возвращения к зиме. Как-то привыкла я, что уж если потеплело, значит, температура будет все повышаться, не без майских гроз, конечно, когда тополя валятся, как костяшки домино, а град сечет кору на ветках деревьев.
Но отсчет там совсем другой: фиалки, тюльпаны, степные и горные, ирисы, сирень, бульденежи…
Веснааааа!

А весна на Алайском — статья особая.
Бывали ли вы когда-нибудь на старом Алайском? Настоящем, а не на бутафорском? Большущем. С длинными рядами, с весело переговаривавшимися продавцами и толпящимися покупателями. Ох, как много было там покупателей! И главное, всем всего хватало!
Для меня тот Алайский был и остается одним из главных мест, одним из олицетворений того Ташкента. Вслушайтесь: волшебное слово. Алаааааайский….

Больше всего на свете я любила смотреть и нюхать. Вот так встанешь посеред базара и втягиваешь носом аромат весны — свежей, сбрызнутой водой зелени, умытой, красивой, хрусткой.

Зелень начиналась за кругом, после книжного и ювелирного. Конечно, рядом с ювелирным потом построили большой овощной, почти всегда пустовавший магазин. Смысла в нем никто не видел, но для порядка… нужно же показать, что и государство участвует. Да и репертуар там был смехотворный, хотя очень-очень дешевый. Зато зеленно-овощные ряды тянулись почти до самого мясо-молочного павильона.

А и посмотреть было на что!
Одни резчики моркови чего стоили! Искусство, истинное искусство. Как они только ухитрялись не порезаться?
Только слышен стук ножей, очень острых, и на глазах, неизвестно каким образом растет гора моркови на плов, красной и желтой.
В прошлом году я впервые за тридцать лет поехала в Ташкент. На Алайском лежали морковные горки. Моя подруга попросила продавца нарезать немного моркови для меня. Женщина взяла нож и принялась неторопливо резать морковь. Нет. Резала она по всем правилам, только так я тоже умею. Той быстроты и точности в помине нет… Та работа была ювелирной.

Но и кроме моркови есть на что посмотреть!
Редиска в пучках, красная и белая. Позже появится «майская», она так и называлась. Розовая, удлиненная, формой похожая на дайкон, только короче. Говорят, ее больше нет. Жаль,

Пучки салата, зеленого лука, очень молодого чеснока, райхона, укропа, кинзы, кутема, (это такая пряная травка, по-грузински цицмати, по армянски — кутем), петрушки…
В общем, все для весеннего салата.

Чуть позже появятся первые огурцы, помидоры, и горошек, сейчас такого точно нет — большие, плоские, съедобные стручки и горошек сладкий. В свой приезд пробовала, горошек не мозговых сортов, несладкий. Такой только сушить.

Было это….ой, было это…. нет, я уже почти взрослая была. Лет шестнадцать.
Мама уехала в Мацесту по путевке, выданной ей профкомом газеты. Остались мы с папой на хозяйстве.
Нужно сказать, что папу можно было подбить на что угодно. Но исключительно в отсутствие мамы. Купить мне дорогую брошку (5 рублей — серьезные деньги), разрешить коротко постричься (люди моего поколения помнят, что это было такое — выпросить разрешение у родителей), выделить средства на модную ткань — папа-папа, ни в чем ты не мог отказать своей авантюристке-дочери….

Ну, я и хозяйничала, готовила что-то, А тут так захотелось салата — сил нет.
И компания собралась подходящая. Игорек Дехто, младше меня на два года, и его двоюродный брат Ян, мой ровесник, приехавший погостить из Андижана. Мама Игоря, Людмила Яновна, потомок латышских стрелков, была ценным специалистом в минздраве и днями пропадала на работе. Так что наша троица была предоставлена самим себе. И при этом ничего спиртного, никаких сигарет, совместное чтение неизвестно откуда попавшей к Яну книги о джазе, походы в кино и трепотня целыми днями.

Подбила я всех идти на базар. Обещала приготовить салат. Мне поверили.
Ну и отправились мы на Алайский. День стоял серенький, даже дождь накрапывал, но от этого запахи и краски становились еще ярче. И снова запахи мокрой земли, мокрой зелени, смешанные с ароматом пряности — запахи ташкентской весны. Продавцам еще и лучше — зелень водой не сбрызгивать. Хотелось зарыться лицом в этот, перекочевавший на рынок огород и вдыхать, вдыхать… даже сейчас на нашем рынке эта зелень так не пахнет — не та земля, не то солнце. Я покупала, себе и им, нещадно торгуясь, мальчишки тащили. По-моему, меня даже зауважали за хозяйственность. Догадалась я захватить из дома две баночки, и мы еще зашли в мясо-молочный павильон, и купили той сметаны, какой я потом не пробовала уже… ну, сколько здесь живу, столько и не пробовала. Немки привозили. Вместе с молоком и творогом. Из Черняевки. Видимо, суббота
была или воскресенье. И немки тогда были, и Черняевка, и их товар можно было не проверять — абсолютная чистота, абсолютная порядочность.
Странное мы собой представляли, должно быть, зрелище. Трое подростков, в полном согласии покупающих зелень — сцена не совсем обычная. Но ничего, продавцы относились к нам, как к взрослым, и даже цены не ломили.

Я еще купила щавель, немного моркови, и мы мирно побрели домой.
А дома я, как обещала, накрошила салата на всех, и мы все это слопали со сметаной и замечательным ташкентским серым хлебом.
Папе я тоже сделала салат и сварила суп со щавелем и крутым яйцом.
Как же все это пахло! Как же все это было вкусно!

Потому что слова «гидропоника» в Узбекистане не знали. А растили все по старинке. В не обезображенной удобрениями земле частных участков.
Было же счастье….

Точно было, потому что мне и моим сверстникам удалось пожить в ту эпоху, когда не было китайского пластика, не было страшных, сжигающих землю удобрений, а были настоящие помидоры «юсуповские», настоящая зелень, настоящие рынки…

ТАТЬЯНА ПЕРЦЕВА

Одному из самых ярких мастеров нашего национального изобразительного искусства Народному художнику Узбекистана Чингизу Габдурахмановичу Ахмарову в этом году исполнилось бы 105 лет.

Содик стоял в тюбетейке и чапане, с перетянутым туго поясом. Мужчине не пристало плакать, но, помимо его воли — в глазах непослушные слезы.
Так безмерна потеря!
…13 марта 1995 года ушел из жизни Чингиз Ахмаров. В Выставочном зале Союза художников Узбекистана звучала траурная мелодия. Слезы были в глазах поэтессы Зульфии, усто Махмуда Усманова, художника Абдулхака Абдуллаева, многих почитателей его искусства.

Это был удивительный человек: щедрый, мудрый.
Лучше всех об Ахмарове сказала академик Галина Пугаченкова:
«Его главная заслуга в том, что он возродил школу восточной миниатюры! Он первым сказал, что художники Узбекистана должны отойти от традиций европейского изобразительного искусства и вернуться к своим истокам».

Он работал до последнего дыхания, никогда не останавливался в своем творчестве, а всегда умел по-новому раскрыть тему. И сейчас, в его мастерской, на мольберте стоит картина, которую он начал за несколько дней до кончины, но так и не успел завершить…
Другой наш искусствовед сказал о художнике: «Если во времена Навои творил Бехзод, то в нашу эпоху — Ахмаров. Такое совпадение бывает раз в пять столетий».
Как и древний миниатюрист, Чингиз-ака оставил прекрасный след на этой земле.
Родители дали ему великое имя – Чингиз, но он сам рассказывал, — как часто встречается у мусульман, — было у него и другое имя – Мухаммад. Но они не очень совместимы. А потому его звали просто – Чингиз Ахмаров.
Его отец – хожи Габдурахман – был уважаемый человек. Он совершил паломничество в Мекку, имел право носить зеленую чалму. Хожи знал несколько языков, любил книги, дружил с прогрессивными деятелями Исмаилом Гаспринским и Махмудхужи Бехбуди. Отец примыкал к джадидам, которые боролись за новое светское общество.
Эти гены передались и Чингизу Ахмарову. Природа одарила его щедрым талантом художника. Он был труженик, любил свою работу, мастерскую и учеников.
Чингиз-ака прожил 83 года, из них шестьдесят пять — отдал искусству – это официальная цифра, а на самом деле, он первый раз взял в руки кисть в возрасте пяти лет.

Ровно через три десятилетия – в 1947 году – за росписи в фойе Государственного академического большого театра имени Алишера Навои он был удостоен Государственной премии 1-ой степени.
Тогда награды выше этой не было!

Он создал огромное число монументальных росписей, живописных картин и рисунков, иллюстраций и произведений прикладного искусства. Ташкентцы знают его фрески на станции метро «Алишер Навои, росписи в Калянном зале Музея прикладного искусства Узбекистана, в Институтах искусствознания и востоковедения.

Есть его мозаики и в московском метро – на станции «Киевская», в Кисловодске — в санатории «Узбекистан», в Самарканде – в банкетном зале ресторана «Юлдуз», в бухарском дворце культуры имени Авиценны.

Он никогда не писал две одинаковые работы, все его картины неповторимы. Садык вспоминает, как перед поездкой в Казань, Чингиз-ака сказал, что там у него много друзей и каждому надо сделать подарок. Он попросил натянуть холсты на десять одинаковых подрамников. Садык сделал всю подготовительную работу, с кальки перенес на холсты наброски его знаменитых красавиц.

И тогда Ахмаров взялся за кисти. Хотя сюжет картин был один, но в каждое новое творение он вносил что-то неповторимое. У его красавиц всегда были разные украшения: тиары и диадемы, серьги и браслеты никогда не повторялись.

Каждая его работа становилась шедевром!
Его дарование было многогранно: он был живописец, но прекрасно знал философию, историю, архитектуру, литературу, музыку, тонко чувствовал танец и пластику, наизусть помнил стихи многих восточных поэтов.
Кинорежиссер Латиф Файзиев, когда снимал художественную киноленту об Улугбеке, пригласил Чингиз-ака консультантом фильма.
Он дружил со многими деятелями культуры, создал незабываемые портреты Зульфии, Шукура Бурханова, Муккарам Тургунбаевой, Майи Плисецкой и еще многих современников.

У Ахмарова был тонкий вкус: он любил пить чай из пиалы, на которой были начертаны слова великого Навои: «Летом в этом саду нет вечных цветов, но велико счастье человека, если останется его имя в добрых делах».
Чингиз-ака любил путешествовать. Так, в поездку в Японию, в 1991 году, он отправился в возрасте семидесяти девяти лет(!) открывать персональную выставку. Газеты восторженно писали: «Тысячи жителей Страны восходящего солнца сквозь призму произведений господина художника Ахмарова увидели прекрасные традиции узбекского народа, живущего в самом центре Великого шелкового пути».

— В знаменитых церквях Флоренции утомительно было подолгу смотреть росписи под куполом, — вспоминал он после поездки в Италию, — служитель давал подушку и я ложился на пол, — так поступали многие туристы – и часами разглядывал творения Мазаччо, Гирландайо, Микеланджело.
…У Чингиза Ахмарова было много учеников, но Содик Рахмонов был ближе всех. Они стали не только устоз и шогирд, а больше, — как отец и сын. Жили в одном доме, более четверти века работали в одной мастерской. Ахмаров говорил про Содика: «Он – мой преемник».

— В студенческие годы, в день стипендии мы ходили в лагманную на Буржаре, — вспоминает Содик, — приглашали устоза. Он не отказывался – любил это место, молодую компанию. Когда все скидывались по трёшке, Чингиз-ака вынимал неизменную десятку.
— Не надо, — говорили мы.
— Как не надо! Вы студенты, а я — профессор, народный художник. Если не возьмете — больше не приду…
Двери его мастерской были открыты всегда. Однажды к нему пришел самодеятельный художник и долго хвалился тем, что по репродукциям работ Ахмарова расписал в глубинке Ферганской долины не один десяток чайхан, клубов и частных домов. Вначале Чингиз-ака был приятен его рассказ: человек пришел с добрым намерением, поблагодарить.
Но, в конце-концов, бахвалящийся ему надоел, и, решив избавиться от него, он в полушутку намекнул: «Простите, любезный, Вы столько заработали на мне, а где мой гонорар?».
Плагиатор быстро ретировался.

Ахмаров был заботлив к людям. Если шел отдохнуть домой, то на двери мастерской на первом этаже оставлял записку «Я дома, наверху, звоните долго».
Он, как и я, был туговат на слух, но когда речь заходила о нем или деньгах – он сразу всё слышал. Такое часто случается и со мной.
Однажды его участливостью воспользовались воры – залезли в квартиру и взяли по мелочам – шапку, пальто…
Вскоре их поймали, вещи вернули хозяину. Чингиз-ака пошел в отделение милиции, к следователю, и просил отпустить их, он искренне сокрушался:
— Вот если бы украли хоть одну картину!..

В 1949 году он познакомился с молодой художницей Шамсирой Хасановой. А через год они поженились.
Это было самое счастливое время в его жизни!
Шамсирой была замечательным художником и прекрасной женой, но рано, в 39 лет, ушла из жизни. После ее кончины, он больше не женился. А всю нерастраченную любовь вложил в своих живописных красавиц и учеников.

Чингиза Ахмарова похоронили на кладбище Чигатай, рядом с Шамсурой…

Р. ШАГАЕВ