К этому времени, то есть к началу ХХ века, основной приграничный вопрос между Британией и Россией в Средней Азии был урегулирован. А в результате трёх походов генерала Ионова очистивших “Крышу мира” от афганцев и китайцев, территория Памира вошла в состав Российской империи. Часть этой территории, правда, вошла в подчинение бухарского эмирата, против чего, кстати, возражал Иванов, но поскольку отношения эмира Бухары и императорской семьи были настолько тёплыми и дружественными, то ничего не мог сделать даже туркестанский генерал-губернатор, обладавший широчайшими полномочиями.
Результатом присоединения Памира к России, было создание так называемого Памирского отряда в задачи которого входили оборона и административное управление памирским населением, разведка сопредельных территорий, контрразведка, пограничные функции, развития сети коммуникаций, а также поддержание почтового сообщения. При этом Памирский отряд подчинялся не Отдельному корпусу пограничной стражи, который был в ведении Министерства финансов Российской империи, а структурам Туркестанского военного округа, то есть туркестанскому генерал-губернатору. А начальник Памирского отряда исполнял обязанности уездного начальника, то есть управлением коренным населением Памира и непосредственно подчинялся военному губернатору Ферганской области.
В 1902—1903 годах Памирский отряд возглавлял Генерального штаба штабс-капитан Андрей Евгеньевич Снесарев.
Как только припамирские бекства были переданы бухарскому эмирату, туда тотчас же явились зякетчи – сборщики налогов. Однако, ввиду крайней бедности жителей эмир согласился на отсрочку до 1 октября 1899 года, которая затем была продлена ещё на два года. И только в июне 1903 года, с согласия туркестанских властей, памирский наместник эмира приступил к сбору податей. И, если в Шугнане эта акция прошла довольно спокойно, то в Вахане начались волнения местного населения. К начальнику Лянгарского поста хорунжему Голявинскому стали являться жители с просьбами отменить сбор непомерных налогов. Однако, Голявинский, если бы даже хотел, ничем не мог помочь, ввиду прямых указаний начальства ни под каким видом не вмешиваться в дела бухарской администрации. Поняв, что помощи им ждать не от кого, жители стали собирать свой скарб, чтобы уйти на афганскую территорию. Только у самой переправы Галявинскому удалось остановить массовый исход, поскольку это событие грозило нанести значительный политический ущерб престижу России в глазах народов Средней Азии. Снесарев, как ответственный за поддержание порядка на Памире, прилагал огромные усилия для разрешения ситуации и запрашивал у начальства срочного вмешательства. Бухарские власти, тем временем обвинили Голявинского, ни много, ни мало в организации бунта, и это не могло, не ударить и по Снесареву. Ситуация грозила Андрею Евгеньевичу серьёзными неприятностями. На помощь пришёл Иванов, который послал для разбирательства дипломатического чиновника при туркестанском генерал-губернаторе А. А. Половцова. Пересказ этих событий содержится в одном редком архивном документе – рукописи воспоминаний А. А. Половцова, написанной им в эмиграции и хранившийся в собрании Русского исторического архива в Праге, а затем переданной в фонд Государственного архива Российской Федерации. Впервые этот документ опубликован в книге М. К. Басханова “У ворот английского могущества. А. Е. Снесарев в Туркестане, 1899—1904”.
Позволим себе привести его здесь: “Раз вечером после обеда Николай Александрович [Иванов] по телефону потребовал меня к себе. Он хмуро сидел за рабочим столом, я стал против него. Он только что получил из Бухары донесение, судя по которому выходило, что русские офицеры на Памирских постах устроили восстание против бухарских властей. Эмир просил, почти требовал ареста одного определенного офицера, влиянию коего он приписывал восстание. С нашей стороны мы ничего не получили. Дело пахло скверно, зная, как нервно Лондон реагировал на припамирский вопрос, надо было действовать с крайней осторожностью и к тому же безотлагательно. <…> Я высказался за немедленную командировку доверенного лица. “Но кого послать? – отвечал Н. А. – Вы сами знаете, какие при мне легковесные элементы для командировок. Раз вопрос связан с возможным арестом русского офицера, надо послать, по меньшей мере, полковника. А кто у меня имеется без определенного дела, от которого его могу я оторвать? Такие, которых посылать не стоит. К тому же в полковничьем или генеральском чине придется для такой дальней командировки платить огромные прогоны, а теперь уже вторая половина года, командировочный кредит значительно растрёпан. Раз послали туда генерала: у него сердце не выдержало, и он там же умер”. После некоторого молчания он посмотрел на меня поверх очков и процедил: “Чиновник (он всегда так звал меня в шутку), поезжайте Вы”. “Разрешите два дня на сборы”, – отвечал я.
Через 2 дня я выехал, взяв с собой Михаила Степановича Андреева и киргизского слугу Етмыша. Николай Александрович провожал меня на вокзале (я ехал сначала поездом до Андижана). Испугавшись, что я, попавши в такие страны, забуду все надолго, он мне сухо сказал: “Я считаю, что Вы можете обернуться в 50 дней”. Так вышло, что я вернулся на 49-й.
В Маргелане я кинулся к военному губернатору. Этот олух, получив шифрованное донесение от начальника Памирского отряда, счел, что столь секретную бумагу он никому не может показать. Шифра он понять не смог и пять дней уже потел над ним безрезультатно. Не зная военного шифра, я в это дело не вмешался, а поехал дальше разбирать его на месте. Текст донесения я привез с собой из Хорога; из Маргелана мы так его никогда не получили. Из Андижана я на почтовых доехал до очаровательного города Ош, где сел верхом. <…> Не добравшись еще до Хорога, я встретил ехавшего ко мне начальника отряда, полковника Снесарева. По его словам, весь скандал вышел из-за того, что явились бухарские сборщики податей и вели себя так разнузданно, что народ освирепел, связал их, побил, и, испугавшись того, что сделал, бежал целыми селениями, спрятался в камыши и думал бежать в английские пределы, искать защиты у англичан. Если бы это случилось, для нас последовала бы значительная утрата престижа в Азии. Что касалось офицера, на котором сосредоточился гнев эмира, то его ни в чем серьезном упрекнуть было нельзя.
Передохнув сутки в Хороге, я направился к южной границе. Деревни на самом деле стояли пустые, никого не было видно. Я разбил свою единственную палатку и расположился ждать. На следующий день появился соглядатай. Я отправил его к главарям (где-то в камышах), приглашая их прийти со мной беседовать. Они выползли из своих нор, и мы два дня беседовали (по-таджикски). Они понимали свою вину, но утверждали, что, если бухарцы снова появятся, все начнется сначала. То, что с них причиталось, они готовы были заплатить, но мне, а не бухарцам. В конце концов, разъяснив им всю тяжесть совершенного преступления, я установил порядок, по которому они ежегодно будут сдавать дань на русский пост, а начальник Памирского отряда будет ее препровождать бухарскому беку. (Мне потом потребовалось три года, чтобы заставить Военное министерство с этим согласиться).
Оттуда я спустился в Кала-и-Вамар к бухарскому беку. Ему я высказал часть того, что я о нем думал (всего было бы слишком много) и ругал его так, что бедный Михаил Степанович совсем сконфузился. В одном месте этого длинного пути вниз вдоль Пянджа туземцы предложили мне спуститься на плоту. Они делают небольшие легкие плоты из тростника на надувных воздухом пузырях; вокруг плота с полдюжины пловцов направляют его и то и дело своим дыханием вновь надувают пузыри, поминутно выпускающие воздух. Надо сидеть на плоту неподвижно, ибо он не только несется со сказочной быстротой, но вальсирует головокружительно в водоворотах; только и скачешь из одного водоворота в другой. Зато я в 1½ часа времени доплыл до резиденции бека, куда караван мой дотащился лишь поздно ночью. Почему-то начальник отряда навязал мне конвой из четырех казаков. Они были очень милые парни, но вовсе мне не были нужны, кроме разве для важности при ночевке у бека, но я оттуда же отправил их назад, ибо твердо решил, что раз попал в такие интересные места, я вернусь другим путем и увижу что-нибудь другое, а не только скучные Памиры”.
Полностью разобравшись в этой непростой ситуации Половцов целиком встал на сторону начальника Памирского отряда и сделал соответствующее представление туркестанскому генерал-губернатору Иванову. После этого бухарские власти отозвали с Западного Памира своего бека. Николай Александрович окончательно утвердился в мысли о ликвидации припамирских бекств, как подданных Бухары и выступил с инициативой покончить с двоевластием на Памире.
Следует сказать, что Памиру и в частности Памирскому отряду, Иванов в рамках “Большой игры”, придавал большое значение. Вникнув в проблему и поняв, что постановка разведки в отряде не отличалась большой эффективностью, по причине отсутствия специально разработанной программы, Николай Александрович впервые поднял вопрос о создании таковой. В ней, командующим войсками Туркестанского военного округа были определены приоритеты и цели разведки, порядок ее ведения, привлекаемые силы и средства и другие вопросы.
В.ФЕТИСОВ
Продолжение следует
На заставке: Памир. Лянгарское ущелье. Фотография Павла Родственного. 1901 г.
